Запах маракуйи. Ты меня не найдешь - Татьяна Никольская

бегают, её ловят, она прячется. Я… я делаю ход. Не в его игре с отцом. Я сажусь за свой стол и начинаю свою игру. Игру профессионала. Моим оружием становятся не когти и не слёзы, а знания, идеи и эта бешеная, всепоглощающая дерзость, которая всегда жила во мне, но которую я боялась выпустить на волю.

— Интересный подход, мисс Сокольская, — произносит его отец. — Завтра на презентации вы сможете раскрыть его подробнее.

— Постараюсь, господин Озкан, — отвечаю я уверенно.

Кая Озкан больше не заговаривает со мной напрямую, но я чувствую его внимание на себе до конца ужина. Он не отворачивается. Он наблюдает.

Когда все встают из-за стола, он говорит, обращаясь уже ко всем:

— Завтрашняя презентация, мисс Сокольская, будет проходить в конференц-зале в десять утра. Ожидаю увидеть конкретные цифры и расчёты окупаемости. Без романтики.

— Без романтики, господин Озкан, — подтверждаю я. — Только цифры и логика.

Он кивает и выходит. Сельма удаляется следом, бросив на меня последний, нечитаемый взгляд. Дениз хватает меня за руку и шепчет: «Боги, Катя, ты была бесподобна!», её глаза сияют восторгом и гордостью.

Дамир подходит последним. Он останавливается рядом, когда я уже направляюсь к выходу из столовой.

— Завтра, — говорит он тихо, и в его голосе нет привычной повелительной интонации. Есть констатация. — Не подведите.

Я поворачиваю голову и встречаю его взгляд.

— Я никогда не подвожу, господин Рудин. Только когда убегаю. А завтра я бежать не собираюсь.

Я поднимаюсь в свою комнату, размером с мою квартиру в Москве. Дверь закрывается. Только тогда я позволяю себе опуститься на край кровати и выдохнуть. Руки трясутся. Всё тело бьёт мелкая дрожь — отпрыск адреналина.

Но на губах играет улыбка. Невесёлая. Победоносная.

Я только что ужинала с падишахом. И не только выжила. Я заставила его слушать.

Завтра — презентация. Война продолжается. Но теперь я знаю — у меня есть своё оружие. И оно работает.

Я больше не стажёрка в его игре. Я игрок. И стол, за которым я играю, становится всё больше.

Глава 28. Дамир

Воздух в кабинете отца густой от запаха старых книг, дорогой кожи и кубинского табака. Невыкуренная сигара лежит в пепельнице, как забытое оружие. Отец стоит у окна, спиной ко мне, глядя на ночной Босфор, усыпанный огнями кораблей. Он неподвижен, как одна из скал на берегу пролива.

— Ну? — произносит он, не оборачиваясь. — Доволен своим экспериментом?

Он говорит о ней. Всегда сразу к сути. Обо всём остальном — о цифрах, о проекте Дениз — можно поговорить завтра. Главное обозначено за ужином. И теперь требует обсуждения.

— Екатерина компетентна, — отвечаю я, останавливаясь посреди комнаты. — Её идеи имеют право на существование. А её смелость… неординарна.

— Смелость, — повторяет он слово с лёгкой, язвительной протяжностью. Он, наконец, поворачивается. Его лицо в свете настольной лампы кажется вырезанным из окаменелого дерева. — Глупость часто маскируется под смелость, Демир. Особенно у молодых. Особенно у тех, кому нечего терять.

— Она не глупа.

— Я этого и не говорю. Я говорю — умна. Опасно умна для своей же пользы. — Он делает шаг ко мне. — Она — ветер. Сильный, порывистый, свежий. Но ветер непостоянен. Он улетает. Или налетает такой бурей, что ломает всё на своём пути, включая себя. Тебе нужна не буря, сын. Тебе нужна скала. Основание. Как Сельма.

Имя звучит как приговор. Идеально выверенный, логичный, неопровержимый.

— Я не нуждаюсь в основании, выбранном кем-то другим, — рычу я, чувствуя, как старые, детские обиды поднимаются комом в горле.

— Не кем-то! — голос отца впервые за вечер повышается, в нём звенит сталь. — Мной! Твоим отцом! Человеком, который строил это всё, продолжая дело твоего деда, — он машет рукой, вмещая в жест и кабинет, и дом, и всю империю за окном. Чтобы передать тебе! И чтобы ты передал своему сыну! Сельма — дочь моего друга, нашего партнёра. Она умна, воспитана, красива. Она понимает мир, в который входит. Она укрепит союз семей, принесёт стабильность, родит тебе наследников. Это идеальный выбор.

Каждое слово — гвоздь, вбиваемый в крышку моего гроба. Гроба, в котором должен лечь Демир, удобный и послушный наследник. А Дамир… Дамир должен умереть.

— Идеальный выбор? — я заставляю себя рассмеяться, и звук выходит горьким, рваным. — Как твой был идеален? Ты женился на русской, на матери. Она тоже была скалой? Или всё-таки ветром, который ты так и не смог поймать?

Глаза отца сужаются до щелочек. В них вспыхивает та самая старая, незаживающая рана, о которой в этом доме никогда не говорят.

— Не смей, — шипит он тихо, но так, что по коже бегут мурашки. — Не смей сравнивать. Я любил твою мать. Любил безумно. И это безумие разбило нас. Потому что скала и ветер не могут быть вместе! Одна должна уступить! Или сломаться! Я не позволю тебе повторить мою ошибку. Не позволю тебе измучить себя этим… этим вечным выбором, этой раздвоенностью. Выбери что-то одно, Демир! Раз и навсегда! Выбери стабильность. Выбери силу. Выбери Сельму.

— Твоя скала разбила нашу семью! — выкрикиваю я, и слова, годами копившиеся где-то глубоко в грудной клетке, вырываются наружу, жжёные и острые. — Не ветер. Не её русская «непредсказуемость». Твоя гордость! Твоё нежелание уступить, понять, принять! Ты сломал её! А потом отправил меня, ребёнка, метаться между двумя берегами, как этот проклятый паром по Босфору! И теперь ты хочешь, чтобы я построил такую же тюрьму для себя? Из «правильного» выбора и «идеальной» партии?

Мы стоим, тяжело дыша, разделённые ковром и тридцатью годами молчаливого взаимного обвинения. В его глазах бушует буря — ярость, боль, непоколебимая уверенность в своей правоте.

— Выйди, — говорит он, наконец, обрывисто. Его голос садится. — Выйди и остынь. И подумай, чего ты хочешь на самом деле. Мечтаний ветреной девочки или будущего, которое я предлагаю.

Я не говорю ничего больше. Разворачиваюсь и выхожу, хлопнув дверью так, что дребезжат стёкла в буфете. Всё тело трясётся от невысказанной ярости и беспомощности. Он не слышит. Он никогда не слышит. Он просто диктует.

Мне не хватает воздуха. Не этого, спёртого, пропитанного прошлым. Настоящего, солёного, босфорского.

Я выхожу на широкую террасу, что опоясывает дом с видом на воду. Ночь тёплая, влажная. Огни Азии мигают на другом берегу, такие близкие и такие недостижимые. Я хватаюсь за холодный каменный парапет, пытаясь вдохнуть полной грудью. Но воздух не идёт.

И тут я вижу Катю.

Она стоит в тени дальнего угла террасы, обхватив себя руками, хотя ночь тепла. Смотрит не на огни,