Запах маракуйи. Ты меня не найдешь - Татьяна Никольская

Ловушка захлопывается раньше, чем я ожидал. Никакого буфера в виде отельного номера, где можно перевести дух. Прямо с корабля на бал. В самое пекло.

Я ловлю взгляд Кати. Она слышала. Понимает. Щелчки внутреннего замка в её сознании слышны почти физически. Её поза стала ещё прямее, лицо — ещё более непроницаемым. Она молча следует за Дениз во вторую машину. Альберт садится рядом с водителем, бросая на меня быстрый вопросительный взгляд. Я отвечаю едва заметным кивком: всё под контролем. Ложь, которую я повторяю самому себе.

Дорога вдоль Босфора в час пик — это сущий ад, но сегодня это пытка благословенна. Она даёт время. Которого всё равно не хватает.

Резиденция отца не бросается в глаза роскошью снаружи. Это старый, основательный особняк в районе Бешикташ, скрытый за высокими каменными стенами и вековыми кипарисами. Но когда ворота за тобой закрываются, ты попадаешь в другой мир. Мир безупречной тишины, выверенной до сантиметра геометрии сада, и абсолютной, давящей власти.

Выходя из машины, я вижу, как Катя окидывает взглядом фасад, внутренний двор, слуг, неподвижно стоящих у входа. Её лицо не выражает ничего. Она просто… запоминает. Её мозг работает, как компьютер, анализируя обстановку. Ни страха, ни восторга. Профессиональная оценка. Это восхищает и бесит одновременно. Почему она не боится?

В холле, отделанном тёмным дубом и стамбульским мрамором, пахнет кофе, воском для паркета и… его сигарами. Запах детства. Запах суда.

— Отец в библиотеке. Он попросил проводить вас в гостиную. Ужин через час, — говорит Хассан.

Мы проходим по длинному коридору. На стенах — старинные османские миниатюры и строгие современные полотна турецких художников. Всё говорит о деньгах, но не кричит об этом. Это тихий, уверенный в себе шик.

В гостиной, выходящей окнами прямо на пролив, нас уже ждут.

Отец стоит у камина, хотя на улице тепло. Он стоит монументально, как скала, выветренная временем и решениями. Кая Озкан. В тёмном, безупречно сидящем костюме. Его седая голова подстрижена коротко, лицо — сеть морщин, вырезанных не смехом, а концентрацией. И глаза. Тёмные, проницательные, как буравчики.

Рядом с ним — женщина. Молодая, элегантная, в кремовом платье простого, но безумно дорогого кроя. Её поза идеальна, улыбка на лице — сдержанная, предварительно одобренная. Сельма Ялчин. Моя «блестящая партия». Она красива. Бесспорно. Но её красота кажется… отлитой из фарфора. Холодной, совершенной и абсолютно безжизненной.

— Демир. Кызым (дочка), — отец произносит, делая шаг вперёд. Он обнимает Дениз, целует в обе щеки. Мне он просто протягивает руку. Крепкое, сухое рукопожатие. «Здравствуй, сын. Рад видеть исполнительного директора». Никаких лишних сантиментов. — Добро пожаловать домой.

Затем его взгляд падает на Катю. Он не спрашивает, кто это. Он уже знает. Всё знает.

— А это, я полагаю, талантливая стажёрка, о чьих идеях ты говорил? — спрашивает он меня, но смотрит на неё.

— Да, отец. Екатерина Сокольская. Она отвечает за русскоязычный сегмент в проекте Дениз, — представляю я, и мой голос звучит слишком официально в этой «семейной» гостиной.

Катя делает небольшой, но чёткий шаг вперёд. Не кланяется, не заискивает. Просто слегка склоняет голову.

— Честь познакомиться, господин Озкан. Благодарю за приглашение в ваш дом.

Её русский акцент режет слух в этой комнате, наполненной мягкими турецкими интонациями. Но она говорит уверенно. С достоинством. Отец кивает, изучая её. Его взгляд — не мужской, оценивающий женщину. Это взгляд стратега, оценивающего ресурс. Или угрозу.

— Надеюсь, перелёт был не утомительным, — говорит Сельма, вступая в разговор. Её голос тихий, мелодичный, английский с безупречным оксфордским произношением. — Стамбул в это время года прекрасен.

— Ещё не успела оценить, — отвечает Катя так же на безупречном английском, переводя на неё свой прямой взгляд. — Но вид из вашего дома, действительно, впечатляет.

Это не лесть. Это констатация факта. И в её тоне нет подобострастия, с которым обычно говорят с членами семьи Озкан в этих стенах. Отец замечает это. Я вижу, как в уголке его глаза появляется едва уловимая искорка — не гнева, а интереса. Как к необычной шахматной фигуре, появившейся на доске.

Ужин проходит в небольшой столовой. Интимно, если можно так назвать обед под взглядами портретов суровых предков на стенах. Разговор течёт вяло. Отец спрашивает Дениз о проекте. Она отвечает увлечённо, но сжато, чувствуя давление. Потом он обращается ко мне с вопросами о квартальных цифрах по России. Я выдаю сухие отчёты.

И тогда, в момент затишья, Катя, которая до этого лишь изредка вставляла реплики, обращается к Дениз:

— Ты упомянула об интересной статистике по запросам молодых пар из Москвы на совмещение пляжного отдыха с урбанистическим туризмом. Это как раз то, что мы хотели отразить в гибких пакетах.

Её фраза заставляет всех взглянуть на неё. Она говорит не с отцом, не со мной. Она говорит с Дениз, как с коллегой. На равных. И в её глазах, когда она произносит слова «интересная статистика», «урбанистический туризм», вспыхивает тот самый огонь. Живой, азартный, увлечённый. Она забывает, где находится, забывает про нас. Она говорит о работе, которая её зажигает.

Отец перестает есть. Он смотрит на неё. Не прерывая. Просто слушает.

И я ловлю себя на мысли. Я смотрю на Сельму. Она сидит идеально прямо, её маникюр безупречен, она мягко улыбается, кивает. Она — воплощение того, что от меня ждут. Холодное, выверенное, безопасное совершенство.

А потом я смотрю на Катю. На её оживлённое лицо, на её руки, которые чуть жестикулируют, когда она объясняет что-то Дениз. На ту неподдельную страсть, которую не может скрыть никакая броня. Она несовершенна. Она дерзка. Она — хаос, дикий запах маракуйи посреди стерильного запаха старых денег и сигар.

И это сравнение… оно даже не в пользу невесты. Оно не в её пользу категорически.

Сельма — это картина. Прекрасная, которую можно повесить в гостиной и забыть.

Катя — это… огонь. О который можно обжечься. Который можно потушить. Но который невозможно игнорировать. Который греет даже тогда, когда ты стоишь от него в двух шагах, боясь подойти ближе.

Отец откашлялся.

— Интересный подход, мисс Сокольская, — произносит он. Его голос, как всегда, невыразителен. — Завтра на презентации вы сможете раскрыть его подробнее.

Он сказал это не как одобрение. Как вызов. Как проверку на прочность.

Катя встречает его взгляд и кивает.

— Постараюсь, господин Озкан.

В её голосе — та же сталь, что и в моём отце. Только отлитая в другой, более молодой и опасной форме.

Ужин заканчивается. Сельма уезжает