Уроки для любимчика - Сара Саттон

Мама меня перебила:

— Репетиторство.

— Лидерские качества...

— Репетиторство.

Я чувствовала себя скорее родителем, чем ребенком, а она все смотрела в планшет, будто меня и не существовало. Словно я была телевизором, который она забыла выключить.

— Мам. Речь не только о репетиторстве и оценках.

В этом диалоге наши роли будто поменялись местами. Обычно такие нравоучения читала мне мама. Она фыркнула, выражая явное несогласие, но мама не размышляла категориями последствий и дедлайнов. Свободный дух, как она говорила, не ограничивает себя временными рамками. Истинный творец не может работать в спешке.

— Мэйси, ты первая в своем классе, это гарантирует тебе стипендию.

Я и сама когда-то в это верила. Пока не поняла, что в жизни нет ничего гарантированного, особенно когда речь зашла о Брентвудской старшей школе и моем образовательном фонде.

— Колледжи вроде Стэнфорда и Гарварда стоят дороже, чем какая-нибудь дорогущая, едва аккредитованная прибрежная художественная школа.

Вот это привлекло ее внимание, потому что такое «оскорбление» не могло остаться без ответа. Мама скорее перенесла бы от меня матерное слово, чем эту фразу. В доме Мэтьюсов это было словно объявление войны. Для нашей семьи та «едва аккредитованная художественная школа» являлась чем-то вроде святой земли.

— Не сравнивай себя с сестрой, — сказала мама, и ее властный тон мгновенно затмил все вокруг. Мне было не сравниться с той пугающей манерой, с которой она контролировала интонации, и с тем абсолютно бесстрастным выражением лица, что появлялось у нее в такие моменты. — И не смей уничижительно отзываться о ее колледже. Я не для того растила тебя, чтобы ты смотрела на всех свысока.

— А там вообще преподают базовые курсы? Знать теорию искусства — это здорово, но для получения квалификации было бы неплохо изучить и основы.

— Ты говоришь так, словно тебе не семнадцать, а все пятьдесят семь, Мэйси. Если твоя сестра хочет изучать теорию искусства, ты должна поддерживать ее.

Меня пронзил острый, почти детский укол обиды.

— Вы с папой и без меня оказываете ей достаточно поддержки.

— Тебе не следует разделять предрассудки общества, — продолжала мама. — Искусство — это полноценный карьерный путь. Меня огорчает, что ты в числе тех, кто считает его чем-то второсортным.

Я задержала дыхание, пока в легких не начало жечь. Дело было не в том, что я считала искусство чем-то второсортным. Я просто не понимала его. Не понимала, почему все внимание, все деньги и вся поддержка доставались Джози. Ее рисунки всегда висели на холодильнике. Разве нельзя было прикрепить и мой тест по математике с высшим баллом? Джози была сорок третьей в своем классе, и ее поздравляли за то, что она вошла в топ-50. Разве нельзя было поздравить и меня за первое место?

Словно они вложили весь свой родительский энтузиазм в Джози, и на меня у них уже не осталось сил.

Движение ее стилуса по экрану, до этого сосредоточенные, теперь стали резкими, наполненными сдавленной смесью гнева и разочарования. Не сказав больше ни слова, я направилась в свою комнату. Я слишком устала, чтобы ссориться. К тому же, сейчас любой спор был бы бесполезен. Если я предпочитала решать проблемы сразу и напрямую, то мама томилась в своем гневе, пока он не проходил сам собой, а потом вела себя так, будто между нами ничего и не произошло.

Я мечтала в этом отношении быть на нее похожей.

Первой меня встретила пустая кровать Джози, напомнив, как пусто в доме без нее. Все пошло наперекосяк. Именно Джози всегда выступала посредником между мной и мамой, смягчала ее настроение и мирила нас. «Вы с мамой слишком по-разному смотрите на вещи, — говорила она. — Скажи мне, чего ты хочешь, и я уговорю ее».

С тяжелым камнем на душе я присела на ее постель. Моя половина комнаты выглядела такой одинокой. Несколько бумажных роз на тумбочке, аккуратно заправленная кровать. С вздохом я достала телефон.

Я: просто чтобы ты знала, я скучаю по тебе.

Ответ пришел через несколько минут, прямо перед тем, как экран должен был погаснуть.

Джози: Я по тебе ОЧЕНЬ СИЛЬНО скучаю! Постараюсь позвонить сегодня вечерком, поболтаем. Все в порядке?

В голове у меня уже сформировался целый список того, что я могла бы ей рассказать. Всю эту историю с «Тот, кто вероятнее всего...». О репетиторстве с Коннором Брэем. Всю жизнь она была тем человеком, с кем я могла делиться абсолютно всем. Мы никогда ничего не утаивали друг от друга. Но теперь, когда нас разделяли сотни миль, я просто не представляла, с какой стороны подступиться к любому из этих разговоров.

Я: Не спеши, у меня все хорошо.

Я ждала нового сообщения, но на этот раз экран телефона погас. Я просидела на ее кровати еще минут десять, прежде чем до меня дошло: ответа не будет.

* * *

Я оставила машину на парковке у школы и пешком дошла до угла Мэйн-стрит и Колледж-авеню. Мимо с ревом проносились машины, а водители с любопытством провожали взглядом застывшую у обочины старшеклассницу. Одинокий памятник собственному терпению. К счастью, занятия закончились полтора часа назад, так что риск столкнуться с кем-то из школы был минимален.

Разве что какие-нибудь взрослые, гадающие, не продавала ли я печенье для скаутов.

Я поправила ремень сумки, врезавшийся мне в плечо, и изо всех сил старалась сохранять терпение.

Если Коннор снова опоздает, я точно потеряю самообладание.

У нас не было общих уроков, так что проверить, состоится ли сегодня наше занятие, было невозможно. Впрочем, он бы все равно не оценил мое вторжение в его класс. Скорее всего, просто сделал бы вид, что не знал меня.

Вот такие у нас были восхитительные отношения.

В нескольких шагах от меня заманчиво стояла скамейка, но я сопротивлялась. Сесть означало смириться с тем, что мне снова придется его ждать. А я не собиралась. Лучше уж лишиться права выступать с выпускной речью и смотреть, как он провалится на экзамене, чем позволить ему снова сесть мне на шею. Я не собиралась этого допускать.

Вот только ноги уже начинали ныть...

В ту самую секунду, когда я сдалась и готова была махнуть рукой на свою гордость, к обочине прямо передо мной подъехал ярко-синий внедорожник с опущенным стеклом. Я не сразу сообразила, что он остановился из-за меня, пока не раздался голос, уже успевший стать знакомым.

— Садись. Быстро.

Коннор перегнулся через пассажирское сиденье и распахнул дверь, посмотрев на меня так, что я засуетилась, подчиняясь его приказу.

— Не командуй мной, — огрызнулась