Жена, которую захотели двое - Злата Нова

Она отвернулась к окну, хотя в спальне было темно и там ничего нельзя было рассмотреть. Сердце билось тяжело, губы дрожали. Она ненавидела себя за то, что в эту минуту ей было жаль не только мужа, но и себя. За то, что вместе с болью в ней вдруг всплыли другие воспоминания — слишком живые, слишком телесные, слишком неуместные рядом с этим тихим поражением.

Лёша смотрел на неё так, будто её тело было праздником. Виктор касался так, будто давно понял, где она сдаётся. А муж, которого она любила, лежал рядом и снова просил прощения за то, что не может.

От этой мысли Анне стало по-настоящему страшно.

— Это из-за работы? — спросил Дмитрий глухо. — Или из-за меня?

Она закрыла глаза. Правильный ответ был сложным, честный — невозможным.

— Я просто устала, — сказала она.

Он помолчал. Потом всё-таки обнял её со спины осторожно, почти невесомо, будто боялся окончательно потерять даже это право. Раньше от такой нежности ей становилось спокойно. Теперь она лежала в его руках и чувствовала себя не спасённой, а ещё более одинокой.

— Я люблю тебя, — сказал Дмитрий.

Анна прикусила губу. Ей хотелось ответить сразу, но голос не слушался.

— Я знаю, — прошептала она.

Это тоже была правда. Он любил её. Только любовь почему-то больше не могла разжечь в ней то, что без всяких обещаний разжигали другие.

Она долго лежала без сна, слушая дыхание мужа и глядя в темноту. Стыд за командировку ещё не ушёл, но к нему прибавилось кое-что хуже. Раньше она могла думать, что чужое желание просто вскружило ей голову, потому что дома давно пусто. Теперь она попробовала вернуть это домой — и не смогла.

Это значило, что проблема уже не только в Дмитрии.

Проблема была в ней. В том, как жадно она теперь ждала мужского голода. В том, как остро помнила чужие взгляды. В том, что, сидя сверху на собственном муже, вдруг поняла: она уже сильно изменилась.

Глава 11. Первый настоящий срыв

Глава 11. Первый настоящий срыв

После той ночи с Дмитрием Анна ходила как будто с тонкой трещиной внутри. Снаружи всё оставалось прежним: утренний чай, рабочие письма, магазин у дома, его спокойный голос по вечерам. Но стоило ей остаться одной хотя бы на минуту, как внутри поднималось тяжёлое, почти злое чувство, потому что она уже знала, какой может быть желанность, и больше не умела делать вид, будто ей хватает тёплой, виноватой нежности.

Хуже всего было то, что она пыталась быть честной. Пыталась вернуться в брак не только телом, но и сердцем, пыталась снова захотеть мужа так, как раньше, только желание больше не подчинялось ей. Оно стало отдельной, упрямой частью её самой и теперь отзывалось на другие взгляды, другие руки, другие голоса.

Лёша писал каждый день. Иногда просто спрашивал, как она, иногда бросал короткие, опасные фразы, после которых у неё дрожали пальцы. После командировки он стал ещё прямее, будто почувствовал, что Анна уже не стоит на месте, а медленно катится вниз по той горке, с которой потом нельзя вернуться на прежнюю высоту.

В субботу Дмитрий уехал к матери с ночёвкой. У неё в квартире после протечки остались дела с мастером, нужно было помочь передвинуть мебель и остаться, потому что свекровь боялась ночевать одна. Он говорил об этом спокойно, по-доброму, даже обнял Анну на прощание чуть крепче обычного, будто чувствовал её странную хрупкость последних дней, но не понимал, откуда она взялась.

Анна осталась одна, и тишина квартиры почти сразу стала опасной. Она убиралась, складывала бельё, зачем-то заново протирала столешницу на кухне, ставила чайник, потом забывала, зачем включала его. Всё это было не про порядок. Всё это было про страх перед вечером, в котором не будет ни мужа, ни оправданий, ни случайного шума, за который можно спрятаться.

Лёша написал ближе к шести.

«Ты одна?»

Анна долго смотрела на экран. Ей казалось, что любой ответ уже будет шагом туда, куда она и так слишком долго шла.

«Да. Дима у матери».

Почти сразу пришло новое сообщение.

«Я приеду».

Она могла написать «не надо». Могла выключить телефон, пойти в душ, лечь спать пораньше и потом утром гордиться собой за маленькую победу. Но вместо этого так и осталась стоять посреди кухни с телефоном в руке, чувствуя, как сердце стучит слишком часто для женщины, которая якобы ещё всё контролирует.

Когда раздался звонок в дверь, она уже знала, что откроет. Не потому что её заставили, не потому что не было выбора, а именно потому, что больше всего на свете ей хотелось перестать бороться хотя бы на один вечер.

Лёша вошёл быстро, с холодом на плечах, с влажными от улицы волосами и с тем самым взглядом, который всегда лишал её воздуха. Он был в тёмной куртке, в простой футболке под ней, чуть небритый, слишком живой, слишком мужской, слишком настоящий для её аккуратно устроенной квартиры. Рядом с ним всё становилось не красивым, а горячим, не правильным, а честным.

Он закрыл дверь, но не шагнул к ней сразу. Несколько секунд просто смотрел, и от этого молчания Анне стало тяжелее, чем от любого прикосновения. В его глазах не было лёгкости, только голод, напряжение и что-то почти болезненное, будто он и сам слишком долго держался.

— Я могу уйти, — сказал он тихо. — Но если ты сейчас скажешь «останься», я уже не буду хорошим.

Анна почувствовала, как по спине прошёл жар. В этих словах было именно то, чего ей не хватало всё это время: не извинение, не осторожная проверка, а мужская правда, грубоватая и оттого особенно живая.

— Останься, — сказала она.

Лёша выдохнул сквозь зубы, как будто именно этого и ждал, но всё равно до конца не верил. Потом подошёл к ней вплотную, обхватил ладонью её шею сзади, не душа, а крепко удерживая, и заставил поднять на него глаза.

— Я с ума схожу от тебя, Ань, — сказал он хрипло. — От того, как ты смотришь, как молчишь, как врёшь себе. Я уже не могу делать вид, что просто рядом.

Она хотела ответить, но он поцеловал её раньше. Поцелуй был не нежным в привычном смысле, а жадным, тяжёлым, почти злым от накопившегося желания. Анна сразу задохнулась в нём, вцепилась пальцами ему в плечи и сама подалась