Наша седьмая весна или я стану твоей женой - Ольга ХЕ

Стратегия. Да. Конечно.

— Теперь — стрела, — сказал он. Голос — всё тот же, инструкторский, ровный. Как будто рука на её бедре — ничего не значила. Как будто — не заметил. — Правой рукой. Наложите — вот так, ниже оперения. Три пальца на тетиву — указательный над стрелой, средний и безымянный — под.

Аяме взяла стрелу из колчана, прислонённого к стене. Наложила — неловко, путаясь в пальцах. Стрела — скользила, не хотела держаться, тетива — врезалась в подушечки непривыкших пальцев, и Аяме зашипела — тихо, сквозь зубы.

— Больно будет первые дни, — сказал Кацуро. Без сочувствия — констатация. — Потом — мозоли. Потом — не почувствуете. Вот.

Он протянул ей — полоску кожи, мягкую, с завязками. Наруч. Или — напальчник, скорее: три кожаных чехла для пальцев, сшитые вместе. Аяме надела — или попыталась: завязки путались, кожа — жёсткая, непослушная.

— Позвольте.

Его руки — на её руке. Оба — его ладони, его пальцы, длинные, сильные, с короткими ногтями и мозолями на костяшках — обхватили её правую кисть. Держали — осторожно, как держат раненую птицу: не сжимая, не отпуская. Затянули завязки — быстро, уверенно, касаясь запястья, внутренней стороны, там, где пульс — на поверхности, под тонкой кожей, под голубой линией вены.

Он — почувствовал. Аяме поняла — по тому, как его пальцы замерли на секунду. На одну секунду — прежде чем завязать последний узел и отпустить. Он почувствовал — её пульс. Быстрый. Слишком быстрый для спокойного утра и учебного лука.

Стратегия, повторила Аяме. Но слово — звучало тише. Глуше.

— Теперь — тяните, — сказал Кацуро. Голос — чуть ниже? Или это она придумывала? — Правый локоть — назад и вверх. Тетиву — к лицу. К углу рта.

Аяме потянула — и мир сузился. Тетива — тугая, сопротивляющаяся, требующая усилия, которого её руки не привыкли давать. Стрела — дрожала. Пальцы — дрожали. Всё тело — вытянутое, натянутое, непривычное к этой позе — протестовало, болело, просило остановиться.

Глава 19. Собака у конюшен

Это случилось на пятое утро — когда Аяме уже начала привыкать к ритму поместья, к его расписанию, безупречному и неизменному, как ход небесных светил. Завтрак — в час змеи. Доклад Хаяши — сразу после. Тренировка — если Кацуро не уезжал в ставку. Обед. Его отсутствие до вечера. Ужин — иногда вместе, иногда нет. Тишина. Сон. И снова — утро.

Она просыпалась рано — раньше, чем следовало, раньше, чем Хана приносила воду. Тело, натренированное пятью жизнями, не умело спать долго: каждый лишний час в уязвимости сна казался расточительством, непозволительной роскошью. Поэтому — поднималась с первым светом. Одевалась сама. Выходила — в коридор, в утренний холод, в то зыбкое пространство между ночью и днём, когда поместье ещё не вполне проснулось и можно было пройти по нему, не встречая взглядов, не натягивая на лицо правильное выражение.

В то утро она шла к саду камней — привычным маршрутом, мимо кухни (запах рисового пара, негромкие голоса поваров), мимо оружейной (закрытая, молчаливая), мимо северного крыла (пустого, гулкого). Но на повороте — у конюшен — остановилась. Потому что услышала — звук, которого не слышала ни разу за пять дней в этом доме. Ни разу — за шесть жизней.

Смех.

Его смех.

Не тот звук, который она знала: короткий, контролируемый, вежливый выдох, обозначающий улыбку. Другой. Настоящий — низкий, тёплый, с хрипотцой, рождающийся где-то глубоко в груди и выходящий свободно, без разрешения, без расчёта. Смех человека, который забыл, что за ним наблюдают. Который — уверен, что один.

Аяме замерла — у угла конюшни, в тени карниза, на границе между видимым и невидимым. Тело решило раньше разума: не выходить. Не показываться. Смотреть. Прижалась плечом к холодному дереву стены, повернула голову — на дюйм, ровно настолько, чтобы видеть.

И — увидела.

Кацуро — на корточках, на утрамбованной земле конюшенного двора, в простом тёмном кимоно, волосы — не собраны, рассыпанные по плечам (она не видела его таким — никогда, всегда — убранные, всегда — контролируемые). Перед ним — пёс. Старый, большой, рыже-серый, с мордой, поседевшей вокруг глаз, с ушами — висячими, мягкими, бархатными на вид. Охотничья порода — но давно не охотничья собака: слишком грузный, слишком медлительный, слишком явно принадлежащий не полю, а этому двору, этим конюшням, этому утреннему солнцу.

Кацуро — трепал его за ушами. Обеими руками — теми самыми руками, которые подписывали приказы, держали меч, ложились на её бедро, направляя стойку. Сейчас — они зарывались в густую шерсть, чесали за ухом, под подбородком, находили то место на загривке, от которого пёс блаженно закатывал глаза и стучал хвостом по земле — гулко, тяжело, поднимая пыль.

— Вот так, — говорил Кацуро. Голос — тот, который она не знала: тихий, мягкий, с интонацией, которую используют для детей, для животных, для тех, кого не нужно впечатлять, не нужно контролировать, от кого не нужно ничего — кроме вот этого тёплого, бессловесного присутствия. — Вот так, хороший. Старый ты дурак. Толстый старый дурак, ну посмотри на себя.

Пёс ткнулся носом ему в ладонь — мокрым, холодным, требовательным. Кацуро рассмеялся — снова, и этот звук прошёл по позвоночнику Аяме, как горячая волна, как что-то, чему она не знала названия и не хотела давать.

— Что? Что тебе? Угощение? У меня нет ничего. Врёшь ты всё, ты только что ел — я видел. Полмиски риса и рыбью голову. Обжора.

Пёс не соглашался. Пёс — лез, напирал, подставлял бока, тыкался мордой в колени, в руки, в лицо — бесцеремонно, по-хозяйски, с тем абсолютным правом на ласку, которое имеют только очень старые собаки, прожившие рядом с человеком так долго, что границы между «моё» и «твоё» стёрлись до неразличимости.

И Кацуро — позволял. Не отстранялся. Не одёргивал. Гладил — широкими, медленными движениями, от головы к хвосту, по выступающим рёбрам, по впалым бокам. Лицо — открытое, незащищённое, молодое. Без генеральской жёсткости, без придворной маски, без того тяжёлого, пристального взгляда, который он носил — как доспех. Сейчас — ничего. Просто человек. Двадцати шести лет. С собакой. Утром. На корточках — в пыли, с шерстью на тёмном