Наша седьмая весна или я стану твоей женой - Ольга ХЕ

И — почти — поверила.

Почти — забыла, как это бывает: лезвие, входящее под рёбра. Запах крови — медный, солёный, животный. Лепестки — на ресницах, на губах, на мёртвых руках. Это стало — далёким. Сном. Чужой историей, рассказанной чужим голосом. Аяме просыпалась по утрам — в крошечной комнате, пахнущей краской — и не боялась. Впервые за четыре жизни — не боялась.

Может быть — пронесёт. Может быть — достаточно стать никем. Может быть — смерть ищет Тачибана Аяме, а Хару — не знает. Не видит. Не находит.

Зима кончилась.

Весна — пришла.

Заказ появился в марте — от хозяйки чайного дома в верхнем квартале: ширма с весенним мотивом. Большая, шестистворчатая, дорогая. «Что-нибудь — лёгкое, воздушное, с цветами. С теми цветами, которые у вас выходят живыми.»

Аяме приняла заказ. Выбрала мотив — глицинии. Не сакуру — глицинии. Безопасные. Фиолетовые. Не-весенние. Или — весенние, но по-другому: без той сладкой, смертельной нежности, которая была — у тех цветов.

Но для референса — для правильного света, для правильной тени, для того, чтобы поймать на кисть это мартовское дрожание воздуха — ей нужен был сад. Живой. Цветущий. С настоящими деревьями, а не с воспоминаниями о них.

Сад торговца Мураками — на западной окраине, открытый для художников за небольшую плату — был известен своими глициниями. И — своей сакурой. Три дерева. Старых. Огромных. С ветвями, падающими к земле, как занавеси. Но Аяме шла не к ним. Шла к глициниям — на другом конце сада, далеко от розовых облаков, далеко от запаха, который означал — конец.

Она устроилась у пруда — с этюдником на коленях, с кистями в бамбуковом пенале, с чашечкой воды, мутнеющей от краски. Глициния свисала над водой — тяжёлые фиолетовые кисти, полные и гудящие пчёлами. Аяме рисовала — быстро, уверенно, с тем сосредоточенным счастьем, которое приходило только в работе. Линия. Цвет. Ещё линия. Мир — сужался до кончика кисти, и это — было хорошо. Это — было безопасно.

Ветер переменился.

Запах — сладкий, нежный, невозможный — коснулся лица. Аяме подняла голову — и увидела: лепестки. Розовые, бледные, невесомые — летели через сад, несомые ветром от тех трёх деревьев, которых она избегала. Летели — и падали. На траву. На воду. На её рисунок — на незаконченную глицинию, на мокрую бумагу, прилипая к краске, становясь частью.

Глава 18. Тренировка

Она попросила за обедом — между вторым блюдом и чаем, в том промежутке разговора, когда Кацуро откладывал свитки и становился просто человеком напротив, а не генералом с донесениями.

— Научите меня, — сказала Аяме. Голос — ровный, спокойный, с той мерой прямоты, которую он, кажется, ценил. — Обращаться с оружием.

Кацуро поднял взгляд от чашки. Не удивился — или не показал удивления. Смотрел на неё — несколько секунд — с тем своим выражением, которое Аяме уже начинала каталогизировать: наклон головы, чуть прищуренные глаза, пауза перед ответом. Оценка. Не осуждающая, не снисходительная. Просто — оценка: зачем, почему, что за этим стоит.

— Зачем? — спросил он. Не «женщине не пристало» — другие сказали бы так, другие из тех мужчин, которых Аяме знала в пяти жизнях. Он — спросил «зачем». Вопрос — к мотиву, не к праву.

— Хочу уметь защитить себя, — ответила Аяме. Правда — в каждом слове. Неполная правда — потому что полная звучала бы иначе: «хочу, чтобы в следующий раз, когда нож войдёт под рёбра, у меня была хотя бы возможность — отбиться. Развернуться. Увидеть лицо.» Но неполная правда — не ложь. И он это — принял.

— Меч — долго, — сказал Кацуро. Задумчиво. — Годы. И телосложение... — он скользнул взглядом — быстро, профессионально, но от этого «быстро» что-то в животе Аяме сжалось непрошенно. — Вам нужно дистанционное. Лук. Или — нагината, но это тоже долго. Начнём с лука, если согласны.

Если согласны. Опять — выбор. Опять — её.

— Согласна, — сказала Аяме.

На следующее утро, после завтрака — он привёл её во двор.

Не в парадный — в задний, малый: вытянутый прямоугольник между конюшнями и северной стеной, вымощенный утрамбованной землёй, с мишенями у дальнего конца — тюки соломы, набитые плотно, с нарисованными кругами. Тренировочный двор. Место, где пахло потом и железом и чем-то ещё — мужским, рабочим, живым.

В этот час — пустой. Кацуро распорядился — или само так вышло, Аяме не знала, — но они были одни. Только двое. И утро — серое, холодное, с низким небом и обещанием снега.

Он принёс лук — не боевой, учебный: легче, короче, с тетивой, натянутой мягче. Протянул ей. Аяме взяла — обеими руками, ощущая вес, гладкость дерева, запах лака. Лёгкий — но не игрушечный. Настоящий.

— Левой рукой — хват, — сказал Кацуро. Голос — другой. Не утренний, не мягкий. Инструкторский: чёткий, экономный, деловой. Генерал, обучающий рекрута. — Ниже. Вот здесь — чувствуете утолщение? Середина. Пальцы — не сжимать, только удерживать. Лук — не враг, его не нужно душить.

Аяме перехватила — как он сказал. Пальцы нашли утолщение, легли вокруг. Неловко. Непривычно. Она — которая держала кисть с уверенностью мастера, которая вдевала нить в иглу с первого раза — чувствовала себя ребёнком. Руки не слушались, не знали, как — быть — с этим предметом, созданным не для красоты, а для смерти.

— Стойка, — сказал он. Обошёл её — она чувствовала его за спиной, сбоку, ощущала перемещение воздуха, тепла. — Ноги шире. Боком к мишени. Левое плечо — вперёд.

Аяме развернулась. Поставила ноги — шире, как он сказал. Почувствовала: неустойчиво. Непривычно. Тело, привыкшее к коленопреклонённой грации чайной церемонии, к скользящим шагам по коридорам — протестовало против этой открытой, почти агрессивной позы.

— Шире, — повторил Кацуро. И — шагнул ближе. Она услышала — его дыхание. Рядом. За левым плечом. Ровное, глубокое, тёплое. — Можно?

Вопрос — тихий. Разрешение — на прикосновение. Она кивнула — не оборачиваясь, не доверяя голосу.

Его рука — на её левом бедре. Через ткань — но всё равно: ладонь, широкая, горячая, тяжёлая. Не двусмысленная — корректирующая. Он сдвинул её — чуть левее, чуть ниже, выравнивая стойку. Ладонь — убрал. Но место, где она лежала — горело. Фантомом. Отпечатком.

Стратегия, напомнила