Наша седьмая весна или я стану твоей женой - Ольга ХЕ

Рассмеялся — чему-то, что сказал его спутник. Смех — тот самый, громкий, щедрый, на весь зал. Аяме слышала этот смех — и не чувствовала ничего, кроме усталости. Тяжёлой, костной, той, что копится не за одну жизнь — за пять. Усталости от того, что люди не меняются. Что Ёширо — в каждом круге, в каждой жизни — одинаков: горячий, щедрый, ненадёжный. Не по злобе. По природе. Как огонь — не по злобе сжигает, а потому что огонь.

Я любила тебя, подумала Аяме. Без горечи. Без нежности. С той констатирующей ясностью, с которой смотрят на выцветшую картину: было — красиво. Было — живо. Теперь — память. Краска — осыпалась. Холст — потемнел. Рама — рассохлась.

Я любила тебя, и ты любил меня, и это ничего не изменило. Не спасло. Не защитило. Ты обещал — и уехал. Нож вошёл — и тебя не было. Не потому что предал — потому что так устроен. Потому что любовь — для тебя — это костёр: горит ярко, но отвернулся — и погас. Не со зла. Просто — отвернулся.

Она отпила вино. Сливовое. Сладкое. Холодное — приятно, на контрасте с теплом зала. Ёширо — удалялся, терялся в толпе, становился — спиной, затылком, силуэтом среди десятков других силуэтов. Незнакомец. В этом круге — незнакомец. И — если Аяме решит правильно — останется им.

Она повернула голову.

И — встретила взгляд.

Кацуро стоял у северной стены — в пятнадцати шагах, среди военных, с чашкой в руке, с лицом, повёрнутым — к ней. Не к собеседникам. Не к залу. К ней. Смотрел — и Аяме не знала, как долго. Секунду? Минуту? Всё время, пока она смотрела на Ёширо?

Глава 22. Веранда

Сон не шёл.

Аяме лежала — с открытыми глазами, в темноте, под тяжестью одеяла, которое давило, а не грело. Тело — уставшее после дня при дворе: мышцы ныли, виски пульсировали, за глазами — та тупая, давящая боль, которая приходит от слишком долгого напряжения, от слишком многих лиц, от слишком многих масок, надетых и снятых и надетых снова. Тело просило сна — но разум не отпускал. Крутился. Перебирал. Возвращался — к взгляду через зал, к кивку, к улыбке, которую она не планировала и не могла забрать обратно.

Час — или два, или три, она не считала — прошёл в этом мучительном кружении, прежде чем Аяме сдалась. Откинула одеяло. Поднялась, набросила на плечи хаори — тонкое, ночное, не для чужих глаз — и вышла. Не на прогулку. Не по делу. Просто — из комнаты, из темноты, из собственной головы, которая стала тюрьмой.

Веранда северного крыла выходила в сад — не парадный, а малый, внутренний, с прудом и старыми соснами. Ночью — он был другим: не ухоженным, не красивым — живым. Дикой, ночной жизнью: шорох ветра в хвое, плеск чего-то в пруду (рыба? лягушка? тень?), запах — тяжёлый, сладкий, от ночных цветов, которые Аяме не могла назвать, но узнавала этот аромат: густой, почти телесный, из тех, что кружат голову и путают мысли.

Она вышла на веранду — и остановилась.

Кацуро — уже там. Сидел — на краю, ноги свешены вниз, спина — к столбу, голова — откинута. Тоже — в домашнем: простое тёмное кимоно, незастёгнутое у горла, волосы — свободные, рассыпанные по плечам. В руке — ничего. Не чашка, не свиток, не оружие. Просто — руки на коленях. Просто — человек, который тоже не спит.

Он повернул голову — на звук. На неё. И — не удивился. Как будто ждал. Как будто знал — что она придёт. Или — как будто ему было всё равно, кто: она, ночь, тишина — лишь бы не одному.

— Не спится? — спросил он. Тихо. Голос — ночной: ниже, мягче, без дневной чёткости.

Аяме должна была уйти. Вернуться в комнату. Не оставаться — ночью, вдвоём, в полутьме, в ночной одежде, с его расстёгнутым воротом и её хаори, под которым — только нижнее кимоно, только тонкий шёлк, только кожа. Должна была — по правилам, по приличиям, по осторожности, которая хранила её пять жизней.

Она не ушла.

— Не спится, — сказала. И села — рядом. Не вплотную — на расстоянии руки. Достаточно далеко для приличия. Достаточно близко для того, чтобы чувствовать его тепло — в холодном ночном воздухе — как границу, как магнит, как обещание.

Молчание. Не тяжёлое — не то, которое нужно заполнять. Другое. Живое. Дышащее. Из тех, что бывают между людьми, которые уже сказали — телами, взглядами, жестами — больше, чем слова способны вместить, и теперь — просто рядом. В ночи. В тишине. В запахе цветов, от которых кружится голова.

Кацуро заговорил первым. Не сразу — через минуту, или две, или десять; время — странное ночью, текучее, ненадёжное.

— На приёме, — сказал он. Медленно. Подбирая слова — или решаясь. — Тот генерал. Асано. Вы смотрели на него.

Не вопрос. Констатация. Без упрёка — но с чем-то за ней, за этой констатацией, с чем-то, что он прятал в ровности тона, в нейтральности формулировки.

— Да, — ответила Аяме. Правда — всегда проще. — Смотрела. Мне показалось... что я его знаю. Ошиблась.

Кацуро молчал. Секунду. Две. Потом — повернул голову. Посмотрел на неё — в полутьме, в лунном свете (луна — узкая, зимняя, серебряная — висела над соснами, давая ровно столько света, чтобы видеть лица, но не выражения). Посмотрел — долго. С тем взглядом, который она не умела классифицировать, который не вписывался ни в одну из её категорий: не оценка, не подозрение, не желание. Что-то — поверх. Глубже. Больнее.

— Почему я? — спросил он. Тихо. Так тихо, что Аяме — на мгновение — не была уверена, что услышала. Что — не придумала. Что это — не её собственный вопрос, заданный ей же ночной тишиной. — Из всех людей при дворе. Из всех — кому вы могли предложить этот союз. Почему — я?

Вопрос — простой. Законный. Тот, который должен был прозвучать — давно, в первый день, в первый час, когда она пришла к нему с предложением, невозможным в своей прямоте. Не прозвучал — тогда. Прозвучал — сейчас. Ночью. На веранде. Когда между ними — расстояние руки и запах ночных цветов и всё то, что копилось — с тренировки, с