Наша седьмая весна или я стану твоей женой - Ольга ХЕ

Это будет невыносимо.

Ёширо — было больно. Но Ёширо — прошло. Пережилось. Переболело. Потому что Ёширо — любил ярко, но неглубоко, и она отвечала тем же: ярко, но — поверхностно. Костёр — не пожар. Можно — уйти. Можно — забыть. Четвёртый круг — болел год. Потом — перестал.

Это — не перестанет.

Она знала. С той пугающей, абсолютной ясностью, которая не оставляет пространства для иллюзий: если полюбит его — по-настоящему — то следующее пробуждение (если оно будет; если нож найдёт её снова; если весна — снова — станет могилой) — убьёт не тело. Тело — воскреснет. Как всегда. А вот то, что внутри — то, что ещё осталось живым после пяти смертей, — вот это — не выдержит. Не переживёт — просыпаться с памятью о его губах и знать, что он — снова — пуст. Что для него — ничего не было. Что она — одна — со всем этим. Как всегда.

Тогда — не люби. Просто — не люби. Отступи. Сейчас, пока можно, пока один поцелуй — только один — и можно сказать: ошибка, ночь, вино, не повторится. Вернись к плану. Он — инструмент. Защита. Щит между тобой и ножом. Не — человек. Не — его руки. Не — «Аяме».

Аяме стояла в коридоре — с ладонью на стене, с закрытыми глазами, с дыханием, которое не слушалось. И — пыталась. Пыталась — вернуть стену. Кирпич за кирпичом. Подозрение — вот: он всегда рядом. Страх — вот: весна близко. Расчёт — вот: ты здесь ради выживания, не ради поцелуев на веранде. Логика — вот: пять жизней, и ни одна не закончилась хорошо. Что — изменится в шестой? Что — ты знаешь такого, чего не знала раньше? Ничего. Ничего нового. Только — поцелуй. Только — его имя его голосом. Только — тепло.

Стена — не строилась. Раствор не схватывался. Кирпичи — разваливались, рассыпались, падали — потому что между ними — его дыхание, горячее, рваное, у её губ. Потому что — фундамент треснул. Там, внизу, в основании — трещина. С конюшен. С первого чая. С «если хотите — просто Кацуро». Трещина — и поцелуй разбил по ней, как молот по стеклу.

Глава 24. Свадьба

Утро началось с рук Ханы — и с её слёз.

Аяме стояла в центре комнаты, в одном нижнем кимоно, босая на холодном дереве пола, а Хана — кружила вокруг неё, расправляя ткани, раскладывая слои, и плакала. Тихо, беззвучно, как умела только она — слёзы текли по щекам, не искажая лица, не мешая рукам. Пальцы — точные, уверенные, ни одной ошибки, ни одного лишнего движения. Только — мокрые дорожки на скулах. Только — лёгкое подрагивание подбородка, когда она думала, что Аяме не видит.

— Хана, — сказала Аяме. Мягко. Тем голосом, который был — не для служанки, а для человека, прожившего рядом дольше, чем кто-либо, пусть и не помнящего об этом. Хана служила ей в этом круге три года — но Аяме помнила четыре Ханы из четырёх предыдущих жизней: всегда — рядом, всегда — преданная, всегда — одна и та же. — Ты испортишь мне воротник.

— Не испорчу, — прошептала Хана. Шмыгнула носом. Расправила очередной слой — белоснежный, тяжёлый, струящийся, как вода. — Просто... вы такая красивая, госпожа. Такая...

Не договорила. Покачала головой. Вернулась к работе.

Свадебное кимоно лежало отдельно — на подставке, развёрнутое, ожидающее. Белое. Ослепительно, невозможно белое — цвет чистоты, цвет начала, цвет снега, который ляжет и растает, и под ним — зелень, жизнь, весна. Шёлк — тяжёлый, плотный, с тем матовым блеском, который бывает только у очень дорогих тканей: не кричит о цене, но и не скрывает. По подолу — вышивка: журавли. Серебряные, с золотыми глазами, летящие — вверх, вверх, к невидимому небу. Герб Минамото — но не грубый, не заявляющий: тонкий, вплетённый в узор крыльев, в изгибы перьев, — так, что нужно присмотреться, чтобы увидеть. Кто-то — мастер, портной, вышивальщица — потратил на это кимоно месяцы. Каждый стежок — ровный, крошечный, идеальный. Каждое перо — отдельный мир.

Аяме смотрела на него — на эту белую тяжесть с серебряными птицами — и думала: в третьем круге я выходила за Хосокаву. В синем. С хризантемами. Быстрая свадьба — почти тайная, без гостей, без отца, без Ханы. Без любви. Без — ничего. Только страх и расчёт.

В четвёртом — собиралась за Ёширо. Не успела. Весна пришла раньше.

Теперь — белое. Журавли. И — руки Ханы. И — день, который я выбрала сама. Не — потому что бежала. Не — потому что пряталась. А потому что...

Она не закончила мысль. Хана подняла кимоно — обеими руками, бережно, как младенца — и начала одевать.

Слой за слоем. Ткань за тканью. Белое — на белое — на белое: нижнее, среднее, верхнее, каждое — чуть тяжелее предыдущего, каждое — чуть плотнее, пока Аяме не стала — колонной, столпом, конструкцией из шёлка и серебра, неподвижной, прямой, великолепной. Оби — широкий, жёсткий, расшитый золотом — лёг на талию, как доспех: стянул, зафиксировал, лишил возможности сгибаться, дышать полной грудью, быть — обычной. Сегодня — не обычная. Сегодня — невеста. Символ. Образ.

Волосы — Хана работала долго, кропотливо, с тем выражением сосредоточенного благоговения, с каким монахи переписывают сутры. Подняла — высоко, в сложную архитектуру из прядей и узлов. Шпильки — золотые, с крошечными подвесками в форме цветов: при каждом движении — тихий звон, почти неслышный, на грани восприятия. Как колокольчики. Как — голос, зовущий издалека.

— Госпожа, — Хана отступила на шаг. Посмотрела — критически, профессионально, сквозь слёзы. — Теперь — пудра.

Пудра. Белая, рисовая, тонкая. Лицо — стало маской: фарфоровой, безупречной, нечеловеческой. Губы — алые, прорисованные тонкой кистью. Брови — два мазка, два крыла. Аяме смотрела в зеркало — и видела: не себя. Невесту. Существо — из другого мира, из сказки, из ритуала. Прекрасное — и пугающее. Знакомое — и чужое.

Пять раз, подумала она. Пять раз — начинала сначала. Пять раз — это лицо в зеркале было девятнадцатилетним, пустым, ничего не знающим. И пять раз — старело, менялось, наполнялось — и заканчивалось. Ножом. Лепестками. Темнотой.

Это лицо — шестое. Последнее? Или — нет?

Не думай. Не сегодня.

Дверь — отодвинулась. Отец.

Тачибана Масахиро вошёл —