Наша седьмая весна или я стану твоей женой - Ольга ХЕ

и остановился на пороге, и Аяме увидела: его лицо. Постаревшее. Осунувшееся. Лицо человека, который последние десять лет нёс на плечах умирающий дом — без денег, без влияния, без надежды — и не сломался. Не согнулся. Только — поседел раньше времени и стал — тише, чем был. Он смотрел на неё — на свою дочь в белом кимоно с серебряными журавлями — и его губы дрожали, и он — не плакал, нет, Тачибана Масахиро не плакал, не при людях, не при дочери, — но глаза блестели, и подбородок был — твёрдый, вздёрнутый, гордый, так гордый, что у Аяме — пять жизней опыта, пять смертей, тысяча масок — перехватило горло.

— Отец, — сказала она. Сглотнула. — Вы одобряете?

Он подошёл. Поднял руку — и коснулся её щеки. Одним пальцем. Осторожно — как фарфора, как чего-то бесценного и хрупкого. Его рука — сухая, жёсткая, натруженная (этими руками — перебирал документы, подписывал долговые расписки, перекладывал черепицу на крыше, когда не хватало денег на работников) — подрагивала. Едва заметно.

— Ты — как мать, — сказал он. Тихо. Хрипло. — В день нашей свадьбы. Такая же.

Он не сказал «красивая». Не сказал «горжусь». Сказал — «как мать». И это — было больше. Больше — чем все слова, которые Аяме слышала за шесть жизней.

— Минамото — достойный человек, — добавил он. Убрал руку. Выпрямился — строго, официально, как глава дома, передающий дочь. — Но если обидит тебя — я приеду.

— С каким войском, отец? — Аяме улыбнулась. Сквозь ком в горле.

— С каким есть, — ответил он. Без тени улыбки. Серьёзно. Абсолютно.

Храм — малый, при поместье Минамото, но украшенный к церемонии: белые ленты на столбах, фонари с гербами обоих домов, ветви сосны и бамбука — зимняя зелень, обещание стойкости. Гостей — немного: дюжина, может быть, полторы. Ближний круг. Без пышности, без толпы, без дворцовой показухи. Кацуро — не хотел парада. Аяме — не возражала. Интимность — лучше зрелища. Меньше глаз. Меньше масок. Меньше — необходимости притворяться.

Глава 25. Первая ночь

Комната — приготовлена. Футон — расстелен: широкий, белый, с вышитыми журавлями на покрывале (журавли — везде; она уже — Минамото; даже постель — помечена). Фонарь — один, приглушённый, в углу, дающий свет цвета тёплого мёда: достаточно, чтобы видеть, недостаточно, чтобы прятаться было бессмысленно. Ароматические палочки — сандал, едва уловимый, на грани восприятия. Хана — раздвинула ширмы и ушла, коснувшись руки Аяме на прощание: быстро, как случайно, но крепко.

Аяме стояла — в ночном кимоно, тонком, белом (снова — белое; день невесты — бесконечно белый), с распущенными волосами, с вымытым лицом — без пудры, без краски, без фарфоровой маски. Настоящая. Голая — не телом, но лицом. И — ждала.

Пять жизней, думала она. Пять тел. Ёширо — в четвёртом круге. Хосокава — в третьем. Мальчик из деревни — во втором, тот, чьё имя она уже не помнит, только руки — неловкие, торопливые, мокрые от пота. Она знала — что такое мужское тело. Знала — что такое удовольствие, и боль, и скука, и нежность. Пять жизней опыта — в девятнадцатилетнем теле, которое не знало ничего. Которое — ни разу. Которое — впервые.

Странность — этого. Разрыв — между тем, что знал разум, и тем, что знала кожа. Разум — помнил. Кожа — нет. Это тело — чистое, нетронутое, девятнадцатилетнее — откликалось иначе: острее, ярче, как новый инструмент, ещё не привыкший к руке музыканта. И — страх. Не разума (разум знал: не страшно, не больно, не опасно). Тела. Тело — боялось. Мышцы — напряжены. Дыхание — поверхностное. Сердце — быстрое.

Шаги — за дверью. Лёгкие для такого большого мужчины. Привычка — двигаться бесшумно, привычка воина, привычка человека, который выживал в местах, где шум — смерть. Дверь — отодвинулась. Тихо. Он вошёл.

Кацуро — тоже в ночном: тёмное кимоно, простое, без гербов и вышивки. Волосы — распущены, как тогда, на веранде. Лицо — спокойное. Или — спокойное на первый взгляд. На второй — Аяме видела: напряжение. В челюсти, в линии шеи, в том, как он остановился — у двери, не подходя, давая ей — пространство. Время. Выбор.

Он задвинул дверь. Повернулся — к ней. И — не двигался. Стоял. Смотрел. Глаза — тёмные, в медовом свете фонаря — почти чёрные. И — то, что она видела в храме: то выражение, глубже желания, больше нежности. То, которому не было названия.

— Если хочешь — не сегодня, — сказал он. Тихо. Ровно. Серьёзно. — Нет спешки, Аяме.

Она слышала — что за этими словами. Не равнодушие. Контроль. Тот самый — стальной, генеральский, который держал его на расстоянии недели, месяцы. Он — хотел. Аяме видела: в развороте плеч, в сжатых кулаках, в том, как он стоял — неподвижно, слишком неподвижно. Хотел — и держал себя. Для неё. Чтобы — ей решать.

Ёширо — не спрашивал, подумала она. Не с обидой — с констатацией. Ёширо — сгорал. Красиво, ярко, не оставляя места для вопроса «хочешь ли». Потому что — конечно хочешь. Он — огонь. Кто не хочет огня?

Кацуро — спрашивает. Стоит — в двух шагах — и ждёт. С этим лицом, с этими руками, с этим «если хочешь — не сегодня». И это — страшнее огня. Потому что выбор — тяжелее захвата. Потому что «да», сказанное свободно, — обязывает. Больше. Глубже. Навсегда.

— Иди сюда, — сказала Аяме. Голос — тихий, но не дрожащий. Решение — не импульс. Не — как на веранде. Осознанное. Полное. — Иди ко мне.

Он — пошёл. Два шага — и он рядом. Близко. Так близко, что она чувствовала — тепло его тела сквозь ткань, запах его кожи: чистый, чуть хвойный (мыло — с сосновой золой, она заметила — его флаконы в бане, запомнила — каждый), и — под ним — его. Личный. Тёплый. Тот, который был — на веранде, когда она прижималась лбом к его лбу.

Его рука — поднялась. Медленно. Коснулась — её лица. Пальцы — на скуле, на виске, за ухом. Ладонь — обхватила. Большой палец — провёл по щеке. Осторожно. Как будто — запоминал. Как будто — чертил карту. Как будто — не верил, что можно — касаться, что разрешено, что она —