Наша седьмая весна или я стану твоей женой - Ольга ХЕ

— замер. Кисть — остановилась. Чай — забыт. Глаза — поднялись, медленно, от её босых ступней по голеням, по коленям, по подолу кимоно, по тому, что под ним угадывалось, — выше, по животу, по груди, по шее, — к лицу. К её глазам. И — остались. И — потемнели.

Секунда. Две. Тишина — густая, электрическая, звенящая, как тетива перед выстрелом. Аяме видела: как это происходит. Как в его взгляде — том контролируемом, генеральском, бесконечно выдержанном взгляде — что-то меняется. Сдвигается. Как осторожность, с которой он обращался с ней десять дней (бережно, терпеливо, нежно — как с фарфором, как с чем-то хрупким), — трескается. Как — под ней — проступает другое: тёмное, горячее, жадное. То, что он держал на привязи. То, что она видела — мельком, вспышками, в их ночах, — но что он всегда придерживал, всегда контролировал, всегда упаковывал обратно — в дисциплину, в заботу, в осторожность.

— Полчаса — это долго, — сказала Аяме. Тихо. Ровно. С той спокойной дерзостью, которую давали пять жизней: знание — что смерть страшнее любого мужчины, что нож — больнее любого отказа, что терять — нечего, потому что всё уже потеряно, пять раз, и единственное, что осталось, — брать. То, что хочешь. Пока — можешь. Пока — жива.

Его рука — правая, та, что держала кисть, — разжалась. Кисть — упала на стол, покатилась, оставляя чернильный след на бумаге. Он — не заметил. Не — сейчас. Его глаза — на ней, только на ней, тёмные, расширенные зрачки, почти полностью поглотившие радужку.

Он поднялся. Медленно. Из-за стола — но не отодвигая стул, а — вставая в то пространство, которое она оставила: между её коленей. Между — ней. Его руки — легли на стол, по обе стороны от её бёдер. Не касаясь. Ещё. Его лицо — близко, ниже её (она — на столе, он — стоит, разница высоты — головокружительная, непривычная; она — смотрит вниз, он — вверх, и этот ракурс — новый, и от него — что-то внутри сжимается, горячо, остро, невыносимо).

— Аяме, — сказал он. Низко. Предупреждающе. Тем голосом, от которого мурашки бежали по спине — не от страха, от — предвкушения. — Если ты сидишь на моих документах — я не несу ответственности за их сохранность.

— Не неси, — ответила она.

И — потянулась к нему. Руками — за ворот кимоно, за ту расхлёстнутую ткань у горла, за его тело — под ней. Притянула. Вниз. К себе. И — поцеловала.

Не так, как утром: не мягко, не сонно, не нежно. Жёстко. Глубоко. Открытым ртом, с зубами на его нижней губе, с языком — требовательным, ненасытным, говорящим на языке, который старше слов: хочу. Сейчас. Здесь. Не осторожно. По-настоящему.

Его контроль — лопнул. Она — почувствовала: момент, секунду, мгновение, в которое стальной канат, державший его десять дней (десять ночей нежности, десять ночей сдержанной силы, десять ночей «я могу больше, но не буду, потому что ты — хрупкая, новая, моя»), — оборвался. Его руки — со стола — на неё: одна — в волосы (всегда — в волосы, его якорь, его безумие), другая — на бедро, под подол, на голую кожу, — жёстко, цепко, собственнически. Не — как раньше. Не — бережно. Так, как он хотел десять дней — и не позволял себе.

Он — целовал её. Или — она его. Разница — стёрлась. Рты — сплелись, зубы — столкнулись, языки — боролись, и это была борьба, не танец, не нежность, — борьба за близость, за глубину, за — всё, чего было мало, мало, бесконечно мало.

Его рука — в её волосах — сжалась. Потянула — назад. Мягко, но неотступно, отклоняя её голову, обнажая шею — и его рот — переместился: на горло, на пульс, на то место, где жизнь била часто-часто, отчаянно, бешено. Его зубы — на её шее. Не — больно. Ощутимо. Точно на грани — той, за которой укус станет меткой, — и она выдохнула, длинно, дрожаще, со звуком, который был почти — стоном, и его пальцы на бедре — ответили, сжались сильнее.

Глава 29. Глава гильдии

Ярость — прекрасный двигатель. Чище страха, сильнее отчаяния, долговечнее надежды. Ярость — не спрашивает «зачем». Ярость — знает.

В шестом круге Аяме проснулась — и не плакала. Не дрожала. Не лежала, глядя в потолок, считая вдохи, уговаривая себя встать. Проснулась — и села. Резко. Как от удара. Четырнадцать лет, знакомая комната, знакомое тело, знакомый день — и внутри, там, где раньше был страх, где раньше было отчаяние, где раньше была усталость, — пусто. Выжжено. Чисто. И на этом чистом, выжженном месте — ярость. Белая. Ровная. Бесконечная.

Четыре раза, думала она, глядя на свои детские руки. Четыре раза — я пряталась. Бежала. Подчинялась. Выходила замуж за чужих мужчин, жила чужими жизнями, играла чужие роли. Была — тихой. Была — умной. Была — осторожной. И — четыре раза — сакура. Нож. Смерть. Одно и то же. Ничего — не меняется.

Хватит прятаться.

Хватит — быть чьей-то.

Если я умру — я умру своей.

Она начала в четырнадцать — с того, что знала лучше всего: с информации. Четыре прожитые жизни при дворе, в домах трёх разных кланов, рядом с мужчинами, которые управляли, торговали, воевали, — и она слушала. Запоминала. Впитывала. Всё. Кто кому должен. Какие караваны идут через какие перевалы. Где — занижены пошлины. Где — завышены. Какой чиновник берёт взятки, а какой — не берёт, и почему второй опаснее первого. Какие товары идут с юга, какие — с севера, где — дефицит, где — избыток, где — зазор, в который можно вклиниться.

К пятнадцати годам — она знала торговые маршруты столицы лучше любого купца в гильдии. К шестнадцати — начала действовать.

Ей помог случай — или то, что заменяло случай в её петле: знание. Чистое, кристальное, невозможное для шестнадцатилетней девочки из обедневшего дома. Она знала, что зимой этого года северные перевалы завалит раньше обычного — знала, потому что в четвёртом круге это случилось, и цены на зерно подскочили втрое, и муж-Хосокава сколотил на этом состояние. В этом круге — Хосокава не успел. Аяме — успела. Скупила зерно в конце осени на последние деньги семьи Тачибана (отец не знал; мать —