Наша седьмая весна или я стану твоей женой - Ольга ХЕ

Он сел — напротив. Лаковую коробку — положил между ними, на низкий столик. Не — сразу. Сначала — чай. Разговор. Поздравления.

— Совет гудит, как растревоженный улей, — сказал Рэн, принимая чашку обеими руками (изящно; его пальцы — длинные, тонкие, музыкальные; не воина руки — поэта, каллиграфа, придворного). — Ваш брак стал главным событием зимы. Многие — удивлены. Минамото-сама и дочь Тачибана... неожиданно. Красиво — но неожиданно.

— Неожиданность — не всегда недостаток, — ответила Аяме. Отпила чай. Спокойно.

— О, безусловно, — его улыбка — чуть шире, чуть теплее, с ямочкой на левой щеке (обаяние — природное, необработанное, неопасное). — Напротив. Свежий ветер — всегда к лучшему. Минамото-сама в последние годы был... как бы выразиться... герметичен. Закрыт. Совет опасался, что он так и останется — один. А одинокий глава сильнейшего дома — это нервирует всех остальных.

— И вас? — спросила Аяме. С лёгкой иронией. Проверяя — границы.

— И нас, — Рэн кивнул. Без стеснения. Честно — или убедительно; разница — не всегда различима. — Одинокий Минамото — непредсказуем. Женатый Минамото — устойчив. А устойчивость соседа — покой для всех.

Логика — безупречная. Дипломатическая, гладкая, разумная. Ничего — за чем спрятана бы угроза. Ничего — что вызвало бы тревогу. Просто — умный человек говорит умные вещи. Рэн — всегда был таким: на приёме, на свадьбе, сейчас. Гладкий. Приятный. Незапоминающийся — в том смысле, что после разговора с ним не оставалось осадка, тревоги, напряжения. Только — лёгкость. Только — «какой приятный человек».

— Подарок, — сказал он, придвигая лаковую коробку. Пальцы — на крышке, чуть задержались, как будто сомневаясь, но — нет, не сомнение; жест — выверенный, создающий паузу, привлекающий внимание. — Свадебный. Запоздалый, за что — прошу прощения. Выбирал долго.

Аяме — приняла коробку. Открыла.

Веер. Шёлковый, на бамбуковых пластинах — тонких, гибких, отполированных до атласного блеска. Ткань — белая. Рисунок — ветвь сакуры. Лепестки — нежно-розовые, прозрачные, как живые, с тончайшей прорисовкой прожилок, с каплями росы, мерцающими серебром. Работа — мастерская, дорогая, изысканная.

Сакура.

Аяме — не вздрогнула. Не побледнела. Не — выдала. Пять жизней — научили. Тело — кричало (пот, тошнота, дрожь — всё то же, всё знакомое, всё — автоматическое), но лицо — молчало. Улыбка — на месте. Глаза — благодарные. Руки — спокойные (почти; чуть крепче сжала пластины; но это можно списать на восхищение).

— Прекрасная работа, — сказала она. Ровно. — Благодарю вас, Фудзивара-сама. Изысканный выбор.

— Весна скоро, — улыбнулся Рэн. Легко. Невинно. Как — о погоде. — И я подумал — что может быть лучше для молодой жены, чем напоминание о самом прекрасном времени года? Сакура в поместье Минамото, говорят, особенно хороша. Старые деревья, редкие сорта — Минамото-сама, я слышал, гордится своим садом.

Он — не гордится, подумала Аяме. Он не заходит в сад. Не замечает деревьев. Сад — для него — фон, не предмет гордости. Откуда — ты это взял, Рэн? От кого — услышал? Или — придумал? Или — знаешь этот сад лучше, чем должен?

Мысль — мелькнула и ушла. Не зацепилась. Не — осталась. Потому что Рэн — уже говорил дальше, уже перешёл к другому — к новостям Совета, к смене торгового интенданта, к слухам о помолвке Асано, — и его голос — негромкий, приятный, льющийся — заполнял пространство, и тревога — рассеивалась, растворялась, отступала.

— Кстати, — он произнёс, между делом, как бы случайно, как бы между двумя глотками чая. — Не скучаете ли вы? Одна в поместье — целыми днями. Минамото-сама, насколько я знаю, уезжает рано — на Совет или в ставку... Для женщины, привыкшей к обществу, это может быть — утомительно.

Глава 33. Трещина

Это случилось вечером — на седьмой день до предполагаемого цветения. Ветер — южный, тёплый, тот самый, которого она боялась, — дул с полудня, и Аяме чувствовала его даже сквозь закрытые ставни: по запаху, просачивающемуся в щели (земля, влага, сладость — та самая, предвесенняя, от которой сводило зубы), по звуку — мягкому, настойчивому постукиванию ветвей о стены дома. Ветви — с бутонами. Бутоны — розовые, набухшие, готовые. Ещё день-два тепла — и лопнут. Ещё день-два — и лепестки.

Она сидела в спальне. При свечах. Ставни — закрыты (все; на всех окнах; Хана больше не спрашивала — просто закрывала, утром и вечером, с лицом, которое ничего не выражало и выражало всё). Перед ней — документы: отчёты северного интенданта, которые она разбирала для Кацуро, — но глаза скользили по строкам, не цепляя, не считывая, потому что руки — дрожали. Четвёртый день подряд. Мелко, непрерывно, неконтролируемо. Чай — она пила двумя руками, обхватывая чашку, и всё равно расплёскивала. Кисть для записей — держала с нажимом, чтобы компенсировать тремор, и почерк выходил — угловатый, незнакомый, чужой.

Четвёртый день — без сна. Без настоящего сна — того, глубокого, тёмного, целительного. Она — проваливалась: на час, на два, — и просыпалась. От запаха. Лепестков — которых ещё не было, но тело — чувствовало, тело — ждало, тело — готовилось к ножу. Просыпалась — с задавленным криком в горле, с мокрым лицом, с руками, прижатыми к животу (слева, туда, куда входило лезвие, — каждый раз — прижимала, проверяла: целая? цела? крови нет?). И — рядом Кацуро. Спящий. Или — не спящий. Она не знала — будил ли он её, или притворялся, что не замечает. Утром — не спрашивал. Смотрел — тем взглядом. Молчал.

Четыре дня — он молчал. Четыре дня — давал пространство, не давил, не спрашивал, просто — был рядом, приносил документы, садился — плечом к плечу, касался — ненавязчиво, мимолётно: руки, поясницы, виска. Четыре дня — терпел. Терпел закрытые ставни, и бледность, и тремор, и круги под глазами, и вздрагивания от каждого порыва ветра. Терпел — её ложь про мигрени. Терпел — стену, которую она строила, кирпич за кирпичом, день за днём, между собой и ним, между собой и — всем.

На пятый день — его терпение кончилось.

Она услышала — шаги. В коридоре. Быстрые. Тяжёлые. Не те — привычные, размеренные, ровные, с которыми он возвращался обычно. Другие. С нажимом. С намерением. Шаги —