Наша седьмая весна или я стану твоей женой - Ольга ХЕ

которое есть только во сне и нигде больше: это — свадебное. Моё. Сегодня — мой день. Но — не то кимоно, что было на ней месяц назад (то — тяжёлое, парадное, с золотой вышивкой, с журавлями и соснами; стратегическое; выбранное — для эффекта, для Совета, для — плана). Это — простое. Белый шёлк, без узоров, без вышивки. Только ткань — и тело под ней. Только — белизна.

И — руки. На её талии. Сзади. Большие, горячие, знакомые. Обнимающие — не церемонно, не осторожно, — жадно. По-хозяйски. Так, как обнимают то, что принадлежит тебе, что — твоё, что — наконец твоё. И — голос. Его — голос. Кацуро. Но — другой. Моложе. Легче. Без — той тяжести, которую она знала; без — той усталости, которая лежала на нём, как доспех; без — тех теней, что углубляли морщины вокруг глаз. Голос — мальчишеский почти, радостный, с хрипотцой смеха:

— Не двигайся. Ещё — секунду. Лепесток — у тебя — вот здесь...

Пальцы — на её шее. Снимающие лепесток. Касающиеся кожи — мимолётно, нежно, — и не отнимающиеся. Остающиеся — на шее, за ухом, в волосах. Перебирающие — пряди. Медленно.

И — она смеялась. Её смех — свободный, лёгкий, звонкий, — тот самый, который она слышала однажды (в библиотеке, три дня назад, вспышка — рука на щеке — и пустота). Смех — без горечи. Без — пяти смертей за ним. Без — знания. Без — тяжести. Смех — девятнадцатилетней (или моложе? — во сне не разобрать), которая — счастлива. Просто — счастлива. Без условий. Без — «но». Без — обратного отсчёта.

— Кацуро, — говорила она. И — его имя на её губах — звучало иначе: не так, как она произносила его сейчас (с осторожностью, с подтекстом, с расчётом — или с нежностью, за которую было стыдно); звучало — просто. Как вода. Как дыхание. Как что-то — произносимое тысячу раз. — Кацуро, перестань, у меня причёска —

— Какая причёска? — смех. Его. Близко. У самого уха. Губы — на виске. — Ты распустила волосы час назад. Сказала — «для тебя, не для гостей».

— Потому что гости — ушли, — она поворачивалась (во сне — медленно, как в воде, плавно; его руки — не отпускали; скользили с талии на бёдра, удерживая). Поворачивалась — к нему. К его лицу. И — видела: он. Кацуро. Но — моложе. Двадцать — может быть, двадцать один. Без — шрама на виске (того, тонкого, белого, который она целовала неделю назад). Без — генеральской жёсткости в скулах. С — открытым лицом, распахнутым, незащищённым, сияющим. С глазами — в которых она видела себя. И — ничего больше. Только — себя.

Дом, думала она. Во сне. Этим странным, безусловным знанием сна. Это — дом. Он — дом. Я — дома.

Сад — за окном — в цвету. Лепестки — на татами. Его руки — на ней. Её смех. Тепло — абсолютное, всеобъемлющее, заполняющее каждую клетку, каждый вдох. Ощущение — правильности. Совпадения. Того, что всё — на месте, всё — как должно быть, всё — наконец.

И — потом.

Потом — она не поняла, что изменилось. Свет — тот же. Комната — та же. Его лицо — то же. Но — что-то. Что-то — на периферии. Что-то — за спиной. Тень — или звук — или запах — (металл? кровь? — нет, ещё нет, ещё только — предчувствие) — и его глаза — менялись. Из сияющих — в — что? Расширяющиеся. Зрачки — чёрные, огромные, затопившие радужку. Рот — открывающийся — для крика — для —

Удар.

Сзади. В спину. Нет — в бок. Слева. Глубоко. Знакомо. Так — знакомо, что она почти не почувствовала боли (тело — знало; привыкло; пять раз — достаточно, чтобы привыкнуть). Только — толчок. И — жар. И — его крик — не её имя — другое — что-то — слово — которое она не разобрала, потому что мир —

Темнота.

Аяме — проснулась.

Рывком. С открытым ртом — вдох, хриплый, судорожный, как будто тонула, как будто минуту — не дышала. Тело — мокрое: пот — на спине, на шее, на лбу, в ложбинке между грудей. Сердце — бешеное, яростное, бьющееся о рёбра. Руки — (прижаты к животу, обе, слева, там, туда, проверяя —) — целые. Ткань ночного кимоно — сухая. Крови — нет. Нет. Нет.

Глава 35. Признание

Она решилась — на четвёртую ночь после ссоры. На третью — после сна.

Не потому, что стена между ними стала невыносимой (хотя — стала; за эти дни Кацуро не отдалился — физически он по-прежнему был рядом, ложился в тот же футон, касался её во сне, утром приносил чай, — но что-то закрылось в нём, что-то — за глазами, за скулами, за сжатыми губами — перестало быть доступным, и Аяме чувствовала это, как чувствуют сквозняк: не видишь, но мёрзнешь). И не потому, что сны продолжались (а они — продолжались: каждую ночь, настойчивые, горячие, — та же комната, тот же кедр, тот же свет, его руки, его молодой смех, и потом — нож, крик, тьма, — и каждый раз она просыпалась с одной и той же мыслью: что-то было до, — пульсирующей, как рана, которая не заживает).

Она решилась — потому что осталось три дня.

Три дня — до полного цветения. Бутоны — она видела утром, случайно, через щель в ставнях, которую Хана не закрыла до конца — лопались. Раскрывались. Первые лепестки — белые, с розовой каймой, — уже трепетали на ветвях. Ещё — два-три дня тепла, и сад зацветёт полностью. И тогда — нож.

Три дня — это было слишком мало, чтобы продолжать молчать. Слишком мало — чтобы нести это одной. Слишком мало — чтобы бояться правды больше, чем смерти.

Пять жизней, думала Аяме, глядя на его спину — тёмную, широкую, неподвижную — в полумраке спальни. Пять жизней я молчала. Пять раз — умирала одна. Не потому, что некому было рассказать — во втором круге была мать, в третьем — наставница, в четвёртом — подруга. Но — не рассказывала. Потому что — кто поверит? Потому что — объяснить невозможно. Потому что — слова, произнесённые вслух, становятся реальностью, и реальность пяти смертей —