Наша седьмая весна или я стану твоей женой - Ольга ХЕ

Дверь — отъехала. Резко. Кацуро — на пороге. В верхнем кимоно, наброшенном поверх дорожного, — значит, только вернулся, значит, не переодевался, значит — не мог ждать. Лицо — то, которого она ещё не видела за этот месяц: жёсткое, закрытое, с морщиной между бровями, глубокой, как шрам. Глаза — тёмные. Губы — сжаты.

— Что происходит? — сказал он. Не — спросил. Произнёс. Голосом, которым отдавал приказы. Голосом генерала — не мужа.

Аяме — подняла голову. От документов. Медленно. С тем выражением — спокойным, ровным, вежливо-удивлённым, — которое было её щитом пять жизней.

— Я не понимаю, о чём ты, — ответила она. Голос — контролируемый. Почти.

Он вошёл. Закрыл дверь. За собой. Движение — точное, не раздражённое. Дверь — мягко встала в пазы. Тишина. Только ветер — снаружи. Только ветви — по стенам.

— Пять дней, — сказал Кацуро. Остановился — в трёх шагах. Не ближе. Смотрел — сверху вниз (она сидела; он — стоял; разница в позициях — намеренная? нет — просто он не мог сесть; просто — энергия, накопленная за пять дней молчания, не позволяла). — Пять дней ты не выходишь из дома. Не открываешь окна. Не ешь. Вздрагиваешь от ветра. Просыпаешься ночью — каждую ночь — и думаешь, я не слышу.

— Мигрени, — повторила Аяме. Автоматически. Привычно. Как мантру.

— Нет, — голос Кацуро — тихий, но — как лезвие. Как сталь. — Нет. Это — не мигрени. Я видел людей с мигренями. Они не прижимают руки к животу во сне. Не плачут, не просыпаясь. Не вздрагивают от звука ветра, как от удара.

Она — молчала. Документы — на коленях. Руки — поверх них. Дрожащие. Видимо — дрожащие; в свете свечей — заметно; он — видел; конечно — видел; он — замечал всё.

— Что — пугает тебя? — спросил он. Шаг — ближе. Один. — Аяме. Что?

Её имя. Без «сама». Без «госпожа». Просто — имя. С той интонацией — (какой? — такой, от которой внутри что-то сжималось и разжималось одновременно; от которой хотелось — рассказать; хотелось — всё, от начала до конца, все пять смертей, все пять жизней, все пять ножей; хотелось — упасть в его руки и сказать: «я умирала пять раз, и каждый раз ты был рядом, и я не знаю — ты ли убиваешь, или кто-то другой, но через семь дней — сакура, и я умру снова, и проснусь снова, или не проснусь, и я — устала, устала, устала»).

Но — нельзя.

Нельзя — потому что он не поверит. Кто — поверит? Петля. Шесть жизней. Нож — каждую весну. Звучит — как безумие. Звучит — как бред больной женщины, которую нужно запереть в комнате и позвать лекаря, и лекарь скажет: истерия, нервы, слишком молода для брака, давайте настойку валерианы и не тревожьте.

И — нельзя — потому что если он — убийца. Если — всё-таки — он. Тогда рассказать — значит вооружить. Значит — показать, что она знает. Что помнит. Что — ждёт.

— Ничего, — сказала Аяме. Резче, чем хотела. С краем — раздражения, прорвавшегося через контроль, как вода через трещину в плотине. — Ничего не пугает. Я устала. Плохо сплю. Это — всё.

— Это — не всё, — Кацуро не отступил. Ещё шаг. Два. Он — рядом. Над ней. Тень — на стене за его спиной, огромная, тёмная. — Ты закрываешь ставни. Ты не заходишь в сад. Ты отказалась от прогулки с Фудзиварой — и я понимаю почему, но ты не выходишь и одна. Пять дней. Ты сидишь — в темноте — и дрожишь. И говоришь мне — «ничего».

— Потому что — ничего! — голос — сорвался. Громче, чем нужно. Злее. С тем надломом — который она прятала, который давила, который — копился пять дней, пять ночей, все эти бессонные часы рядом с его спящим телом, считая дни, считая бутоны, считая — свои оставшиеся вдохи. — Потому что не всё в мире — твоя ответственность, Минамото-сама. Потому что я — взрослый человек и справлюсь сама, и не обязана отчитываться за каждую бессонную ночь, и —

Глава 34. Сны

Первый сон пришёл — в ту же ночь. После ссоры. После — стены. После его шагов, удалявшихся по коридору. Он вернулся поздно — она слышала, как он лёг рядом, как футон прогнулся под его весом, как изменился воздух в комнате (теплее, гуще, его запах — сандал, металл, кожа). Но — не придвинулся. Не положил руку на живот. Лёг — рядом, не касаясь. Стена — между ними — в темноте — невидимая, но осязаемая, как ледяной сквозняк.

Аяме лежала с закрытыми глазами, слушала — как его дыхание выравнивается, замедляется, уходит в глубину, — и думала: пять дней. Может быть — шесть. Южный ветер дует с полудня, бутоны розовеют, лопнут — скоро. Думала — привычное, считала — привычное, прижимала ладонь к животу — привычно. И — не заметила, как провалилась.

Сон — был другим.

Не тем — к которому она привыкла. За пять кругов — сны Аяме стали предсказуемыми, как ритуал: заново пережитые дни, повторенные разговоры, иногда — нож (всегда — нож; рано или поздно — нож; лепестки, боль, тьма). Она научилась распознавать их — изнутри, во сне, как пловец распознаёт течение: вот — память второго круга, узнаю по цвету неба и голосу матери; вот — четвёртый, узнаю по платью и запаху осеннего дождя. Каталогизированные, знакомые, безопасные в своей знакомости. Даже нож — во сне — был привычен. Страшен, но — привычен.

Этот сон — не принадлежал ни одному кругу.

Она — стояла. В комнате. Незнакомой — и знакомой одновременно (как слово на кончике языка; как имя, которое знаешь, но не можешь произнести). Комната — маленькая, тёплая, залитая утренним светом. Татами — свежие, пахнущие соломой. Стены — светлое дерево, некрашеное, с запахом кедра. Окно — раскрыто (нет ставен; нет — страха; окно — просто окно, просто свет, просто воздух). За окном — сад. Деревья — в цвету. Сакура — бело-розовая, старая, раскидистая. Лепестки — падают. Медленно. Кружатся. Ложатся — на подоконник, на татами, на —

На неё.

На белое кимоно. Свадебное — она знала это знанием сна, тем безусловным, необъяснимым знанием,