Наша седьмая весна или я стану твоей женой - Ольга ХЕ

И — мир остановился.

Женщина — под сакурой. Стоящая — вполоборота, с чуть наклонённой головой, с рукой — поднятой к ветви, касающейся лепестков кончиками пальцев. Белое кимоно — простое, без узоров, без вышивки, — ткань, прорисованная с такой любовью к складкам, к теням, к тому, как она облегает тело, что казалась настоящей: протяни руку — и почувствуешь шёлк. Волосы — чёрные, длинные, до пояса, распущенные (не собранные, не уложенные — свободные; так не ходили при дворе; так — ходили дома, в саду, наедине; так — позволяли видеть только самому близкому). Лицо —

Лицо.

Аяме — не дышала. Руки — держащие свиток — окаменели. Глаза — не мигали. Лицо на рисунке — смазано: время, влага, неосторожное хранение — стёрли часть линий, размыли контуры. Но — достаточно. Более чем — достаточно. Овал — узкий, точёный. Подбородок — острый. Линия шеи — длинная, с тем характерным наклоном, который Аяме видела каждый день — в зеркале. Разрез глаз — чуть вытянутый, чуть приподнятый к вискам. Губы — полные, с едва заметной улыбкой, не на губах — в уголках, в тенях вокруг рта, как будто женщина на рисунке знала что-то, чего не скажет, как будто — смеялась внутри.

Это — я.

Мысль — не оформленная, не логическая, не рациональная. Мысль — из тела, из костей, из крови. Узнавание — мгновенное, абсолютное, как собственное отражение в тёмной воде: ты не анализируешь черты — ты знаешь. Знаешь — что это ты.

Аяме опустила глаза — к нижнему краю свитка. Подпись — была. Два столбца иероглифов: имя художника и дата. Имя — стёрто почти полностью; видны лишь фрагменты: первый иероглиф (часть его, верхняя половина — знакомый элемент, повторяющийся в клановых записях Минамото), последний (не читаем). Между ними — пустота, бумага, повреждённая водой или временем. Но — видно: почерк — мужской. Уверенный. Крупный. С сильным нажимом, с резкими штрихами, без декоративных завитков. Почерк — человека, привыкшего к кисти как к инструменту, а не как к украшению.

Дата — читалась. Частично, но читалась. Год — третий год эры Тэнкэй. Аяме — знала хронологию (четыре жизни при дворе; хронологию она выучила наизусть в третьем круге, от скуки и отчаяния). Третий год эры Тэнкэй — это — двадцать шесть лет назад.

Двадцать шесть лет.

Аяме — девятнадцать.

Этот рисунок — сделан за семь лет до её рождения.

Она — положила свиток. На колени. Медленно. Руки — дрожали, мелко, непослушно, и она — сжала пальцы в кулаки, разжала, снова сжала. Посмотрела — ещё раз. На лицо. На волосы. На руку, касающуюся сакуры. На белое кимоно. На — себя. Себя — невозможную, несуществующую, нарисованную за семь лет до того, как она родилась, — мужчиной из клана Минамото, чьё имя стёрло время.

Это — не может быть я. Двадцать шесть лет назад — меня не было. Не было — нигде. Ни в одном круге. Моя первая память — второй круг, пробуждение в четырнадцать лет. До этого — ничего. Пустота. Чистая, абсолютная, непроницаемая.

Значит — совпадение. Похожая женщина. Другой род. Другое время. Просто — похожая.

Но — тело говорило иное. Тело — узнавало. Не — рисунок. Что-то — за ним. Что-то — в нём. В этом саду. В этих лепестках. В этой руке, тянущейся к ветви. В этом наклоне головы — её наклоне, том самом, который она делала непроизвольно, когда слушала, когда думала, когда смотрела на что-то красивое.

И тогда — вспышка.

Не — память. Не — воспоминание. Что-то — другое: короче, ярче, острее. Как молния — за закрытыми глазами. Как — ожог.

Глава 31. Бутоны

Она увидела их утром — на четвёртой неделе брака, через три дня после свитка.

Стояла у окна, в кабинете (их кабинете — она наконец привыкла, наконец осмелилась, наконец позволила себе это «их»), с чашкой чая в руках, смотрела во двор — рассеянно, не сосредоточенно, думая о другом (о свитке, спрятанном в шкатулке среди слоёв ткани; о лице — своём лице — нарисованном за семь лет до рождения; о руке на щеке и смехе, которого она не помнила), — и взгляд скользнул по саду привычным маршрутом: камни, мох, пруд, мостик, деревья —

Бутоны.

На дальней вишне — старой, раскидистой, с узловатым стволом и низкими ветвями, — бутоны. Маленькие. Плотные. Розоватые — едва, чуть, на грани видимости, но — розоватые. Набухшие. Готовые. Ждущие — тепла, света, ещё нескольких дней, — чтобы лопнуть. Раскрыться. Зацвести.

Чашка — выскользнула. Аяме — не почувствовала, как пальцы разжались, не услышала звук — керамика о дерево, чай — по полу, — не увидела: потому что мир сузился до одной точки, до одной ветви, до розоватых точек на тёмной коре, — и всё остальное перестало существовать.

Тело — отреагировало раньше разума. Тело — помнило пять смертей лучше, чем разум помнил слова и числа. Тело — знало: розовое на ветвях — значит скоро. Значит — дни, не недели. Значит — нож, и боль, и лепестки на вкус, и тьма. Тело — включило то, что включалось всегда, во всех кругах, при виде первых почек: холодный пот. Мгновенный, ледяной, заливающий спину, шею, виски. Тошнота — глубокая, утробная, не от желудка — от кишок, от нутра, от того места внутри, куда входил нож (слева, глубоко, всегда — слева). Дрожь — в руках, в коленях, в челюсти, мелкая, неконтролируемая, постыдная.

Аяме — отступила от окна. Шаг. Два. Три. Пока ветвь с бутонами не исчезла из поля зрения. Пока — стена не закрыла сад. Пока — розовое не скрылось. И — только тогда — вдох. Первый за — сколько? Секунд десять? Двадцать? Она не дышала — двадцать секунд — глядя на бутоны сакуры — и не заметила.

Четырнадцать дней, подсчитала она. Автоматически. Привычно. Как считала — в каждом круге. Бутоны — розовые, но плотные — значит, до полного цветения — десять-четырнадцать дней. При тёплой погоде — десять. При холодной — четырнадцать. Может быть — больше, если ударят заморозки. Может быть — меньше, если придёт южный ветер.

Десять-четырнадцать дней.

Она опустилась — на пол. Рядом с разлитым чаем. Села — на пятки. Положила руки — на колени.