Наша седьмая весна или я стану твоей женой - Ольга ХЕ

Аяме — замерла. Чашка чая — в руках — остановилась на полпути к губам. Посмотрела — на него. Он — стоял у двери, уже одетый, уже — в маске. Но глаза — на секунду, пока смотрел на неё — были другими. Живыми. Острыми. Говорящими: я знаю, что делаю. Доверься.

— Он будет здесь? — спросила она. Тихо. Ровно (тоже — маска; она умела не хуже; пять жизней — достаточный срок, чтобы научиться).

— Я его пригласил, — ответил Кацуро. — Вчера. Посыльным. Дружеская партия — давно обещанная. Он — принял. С удовольствием.

Пауза. Аяме — поставила чашку. Медленно.

— Зачем? — одно слово. Не — страх (хотя — где-то, на дне, под маской, под контролем — холодок; Рэн — здесь, в этом доме, — и сакура за окном — почти в цвету). Вопрос — стратегический. Она тоже умела мыслить картами и позициями.

— Затем, что враг, которого видишь — не опасен, — сказал Кацуро. — Опасен тот, которого — нет рядом. Пока он здесь — он не там. Пока он играет в го со мной — он не в саду. Не — у ворот. Не — с ножом.

И — ты наблюдаешь, поняла Аяме. Ты смотришь — как он двигается, как говорит, что замечает. Ты читаешь его — как карту. Как — расположение войск.

— А ещё, — добавил Кацуро, уже у двери, не оборачиваясь, — мне нужно кое-что проверить. Пока он здесь — мои люди проверяют — там.

Дверь — закрылась. Аяме — осталась. С остывающим чаем, с закрытыми ставнями, с Ханой — за стеной (верная, молчаливая, предупреждённая; Кацуро сказал ей — не всё, но достаточно: «Госпожа в опасности. Никого не впускать. Никого»). С — ожиданием.

Партия в го — длилась три часа.

Аяме — знала это, потому что слышала: голоса из южной гостиной — приглушённые, ровные, вежливые. Два мужских голоса — обменивающиеся репликами о камнях на доске, о погоде, о предстоящем фестивале. Обычный — светский — разговор. Ничего — выдающего.

Рэн прибыл — в полдень. Она слышала (из своей комнаты, через коридор, через две стены — но слышала; обострённые чувства, обострённое внимание; пять жизней учат слышать всё): его голос — мягкий, учтивый, с тем характерным тёплым тембром, который всегда казался ей — приятным. Безопасным. Его шаги — лёгкие, почти бесшумные (как — для мужчины его роста — он был высок, хотя и уже Кацуро в плечах; лёгкие шаги — не военная привычка; другая привычка; привычка — не быть услышанным).

— Генерал, какая честь, — его голос. Через стены. Ровный. Улыбающийся. — Давно хотел принять ваше приглашение. Жаль, что дела Совета — столь поглощающи.

— Тем ценнее — украденный час, — голос Кацуро. Такой же ровный. Такой же — приветливый. Маска — к маске. Два лица — обращённые друг к другу через доску го. Два — стратега.

Аяме — сидела. В своей комнате. С закрытыми ставнями. И — думала.

Пять жизней. Пять смертей. В каждой — Рэн Фудзивара был... где? Рядом? Далеко? Я — не помню. Не помню — потому что не замечала. Он — фон. Мебель. Воздух. Придворный, который появляется на приёмах, кланяется, улыбается, исчезает. Которого — невозможно подозревать, потому что — не за что зацепиться. Ничего — яркого. Ничего — запоминающегося. Идеальная — невидимость.

Но — Кацуро увидел. С одного свитка. С одного разговора. Потому что он — не знал Рэна прежде так, как знала я. Для него — Рэн не был безопасным фоном. Для него — Рэн был Фудзиварой. А Фудзивара — единственный клан, которому выгодна смерть наследницы Тачибана.

Иногда — свежий взгляд видит то, что пять прожитых жизней слепого привыкания — скрывают.

Кацуро вернулся к ней — вечером. После того, как Рэн уехал (с улыбкой, с поклоном, с обещанием «реванша на следующей неделе» — следующей недели не будет, думала Аяме, слушая его удаляющийся голос; к следующей неделе — всё решится; так или иначе).

Кацуро — вошёл. Закрыл дверь. И — впервые за день — снял маску. Лицо — усталое. Но — удовлетворённое. С тем выражением, которое она начала узнавать: выражением человека, чья стратегия — работает.

— Он трижды спросил о тебе, — сказал Кацуро. Сел — напротив. Руки — на коленях. Глаза — на ней. — Где ты. Как себя чувствуешь. Не выйдешь ли — поздороваться. Трижды, Аяме. За три часа. Для человека, который пришёл играть в го — это слишком много вопросов о чужой жене.

Аяме — молчала. Слушала. Руки — на коленях — неподвижные. Спокойные (внешне).

— И — дважды смотрел в сад, — продолжал Кацуро. — Через окно. На сакуру. Не — рассеянно. Оценивающе. Как — проверял. Степень цветения.

Тишина. Тяжёлая. Между ними — понимание: тихое, страшное, неотвратимое.

— А твои люди? — спросила Аяме. — Что нашли?

Кацуро — достал свиток. Не тот — со столбцами смертей. Другой. Меньше. Свёрнутый — плотно, аккуратно. Развернул — на столике между ними.

— Придворные архивы, — сказал он. — Записи о перемещениях чиновников. Реестры гостевых домов. Протоколы Совета — кто присутствовал, когда, на каких заседаниях. И — семейные хроники Фудзивара. Не все — только те, что доступны. Мой человек работал с рассвета.

Глава 39. Цветение

Она увидела — утром.

Не хотела. Не собиралась — смотреть. Ставни — закрыты, как все эти дни, как — с того вечера, когда Кацуро сказал «не открывай никому». Но — Хана. Верная, надёжная, непоколебимая Хана — вошла с подносом, и за ней — на секунду, на одну проклятую секунду — дверь осталась приоткрытой, и сквозняк дохнул в комнату, и ставень — дальний, плохо закреплённый, тот, который она просила починить ещё на прошлой неделе — качнулся, и — щель. Узкая. В ладонь шириной. И в этой щели — сад.

Белый.

Не — целиком. Не — полностью белый, конечно; были стволы — тёмные, корявые, мокрые от ночного дождя; была земля — бурая, покрытая прошлогодней листвой; была стена ограды — серый камень, тяжёлый, надёжный. Но — всё остальное — бело-розовое, воздушное, невесомое, ослепительное в утреннем свете. Сакура — расцвела. Полностью. Каждая ветвь — в цветах. Каждое дерево — облаком. Сад — превратился в