Наша седьмая весна или я стану твоей женой - Ольга ХЕ

Утром — достала его из сундука. Шёлк — тяжёлый, плотный, с едва заметным узором (журавли — белые на белом — видимые только при определённом свете, под определённым углом; мать подарила — давно, в первой жизни, которую Аяме не помнила; кимоно — перешло к ней через отца, через наследство дома Тачибана; единственное, что осталось). Развернула — на руках. Ткань — тяжёлая. Холодная.

Доспех, подумала она. Мой — доспех. У него — меч, у него — двенадцать человек и капитан Идэ. У меня — это. Белый шёлк. И — знание.

Хана — помогала одеваться. Молча — сначала. Руки — привычные, ловкие, быстрые — на завязках, на поясе, на складках. Слой за слоем — нижнее кимоно, среднее, верхнее. Пояс — оби — серебристый, широкий, тугой (Аяме попросила — туже обычного; чтобы чувствовать — каждый вдох; чтобы не забывать — дышать). Волосы — вверх. Шпильки — три, серебряные, с подвесками. Белила — на лицо (тонким слоем; она не любила — густо; но сегодня — чуть больше, чем обычно; маска поверх маски). Губы — красным. Одна линия — нижняя. Верхняя — чуть-чуть. Как — рана. Как — мазок кисти. Как — вызов.

И — тогда Хана заплакала.

Тихо. Без — звука, без — всхлипов. Просто — слёзы. По щекам. Аяме — увидела в зеркале: блеск — мокрый — на лице служанки, стоявшей за её спиной со шпилькой в руках. Хана — не знала. Не знала — ни о петле, ни о ноже, ни о Рэне, ни о ловушке. Не знала — почему сегодня белое кимоно, почему — туже пояс, почему — госпожа так долго смотрит на своё отражение. Но — чувствовала. Как — чувствуют животные перед землетрясением: что-то сдвинулось в воздухе, в земле, в порядке вещей. Что-то — не так.

Аяме — повернулась. На коленях — к служанке. Подняла руки — и взяла её лицо. Мокрое. Тёплое. Испуганное. Ханины глаза — большие, тёмные, полные того безмолвного преданного ужаса, который бывает только у тех, кто любит — и не может защитить.

— Хана, — мягко.

— Простите, госпожа, — шёпот. Дрожащий. — Я не знаю... почему... простите...

— Не надо прощать, — Аяме улыбнулась. Той — улыбкой, которую хранила для Ханы: настоящей, без маски, без слоёв. — Послушай. Я — вернусь. Слышишь? Вернусь. Сегодня. До заката. В этот дом. К тебе.

Хана — смотрела. Слёзы — текли. Молча. Не верила — не потому что не хотела, а потому что тело — знало. Как-то — знало.

Аяме — притянула её. Обняла. Крепко. Шёлком белого кимоно — накрыла — её плечи, её мокрое лицо, её дрожащие пальцы. Держала — секунду. Две. Пять. Вдохнула — запах Ханы: рис, чистая ткань, масло для волос — простой, домашний, живой запах.

— Я вернусь, — повторила.

Потому что — в этот раз — не одна.

Паланкин — ждал у ворот.

Кацуро — не было. Не — рядом. Не — видимо. Так — условлено: он уехал ещё до рассвета, с капитаном Идэ, через задний выход, в неприметной одежде. Его люди — уже в саду Фудзивара. С ночи. Невидимые: садовники, слуги, разносчики — нанятые к церемонии, проверенные хозяевами (проверенные — недостаточно; Кацуро знал — как обойти проверку; знал — потому что умел; генерал — который провёл войска через три вражеских кордона — знал, как поставить человека куда угодно).

Аяме — села в паланкин. Занавесь — задёрнулась. Мир — сузился: тёмные стенки, подушки, покачивание. Шаги носильщиков — мерные, тяжёлые. Город — за занавесью — звуками: голоса, скрип колёс, музыка откуда-то. Запах — жареная рыба с уличного прилавка, дым, и — сакура. Сакура — повсюду. Её запах — проникал через ткань занавеси, через дерево паланкина, через — всё. Сладковатый. Нежный. Удушающий.

Аяме — закрыла глаза. Руки — на коленях. Сложены. Неподвижны. Пальцы — не дрожали (она запретила; пять жизней — достаточно, чтобы научиться управлять собственным телом; дрожь — роскошь; сегодня — непозволительная).

Каждый шаг — ближе. К саду. К сакуре. К — Рэну. К — ножу.

И — к Кацуро. Который — уже там. Который — ждёт. Который — не будет виден. Но — будет.

Верю.

Сад Фудзивара — восточная резиденция — был прекрасен.

Аяме — знала это. Помнила — из прошлых жизней (не этот сад конкретно — но другие сады, другие весны, другие цветения — все — прекрасные, все — смертельные). Но — увидев его сегодня — вздрогнула. Внутренне. Там, где никто не видит.

Сакура — старая, огромная, с широкими раскидистыми кронами — по обе стороны главной дорожки. Белые и бледно-розовые — облака — цветов — над головой. Лепестки — в воздухе — медленные, невесомые, кружащиеся — падающие — на гравий дорожки, на мох камней, на — её белое кимоно (белое на белом; она — растворялась; становилась — частью сада; сакурой среди сакур; невестой — или — призраком). Пруд — слева — с карпами (золотые спины — под розовыми лепестками на воде). Мост — горбатый, красный. Чайный павильон — впереди — открытый, с низкими столиками, с уже рассаженными гостями.

И — Рэн.

У входа в павильон. Встречающий. В тёмно-синем кимоно с серебряным поясом. Высокий — выше, чем она помнила (или — казался; сегодня — всё казалось больше, ярче, острее; обострённые чувства; приговорённой — или — воина перед боем). Лицо — приятное. Открытое. С той мягкой полуулыбкой, которую она видела на нём — всегда. В каждом кругу. В каждой встрече. Улыбка — тёплая, учтивая, ничего не значащая.

Или — значащая всё.

— Госпожа Минамото, — его голос. Мягкий. Бархатный. С поклоном — глубоким, уважительным, безупречным. — Какая радость. Вы украсили наш скромный сад своим присутствием.

Глава 42. Под сакурой

Она узнала дерево.

Не — разумом. Не — памятью (память — не хранила этого места; она никогда не была в саду восточной резиденции Фудзивара; ни в одном из пяти кругов — не была — здесь — конкретно). Но — тело. Тело — узнало. Как — узнаёт руку, которая бьёт, даже если рука — каждый раз другая. Как — узнаёт форму смерти, даже если место — новое.

Сакура — старая. Огромная. Ствол — такой, что трое взрослых мужчин не обхватят; кора — чёрная, изрезанная временем, покрытая мхом у корней.