Наша седьмая весна или я стану твоей женой - Ольга ХЕ

Аяме — замерла. Чашка — в руках — остановилась. Тело — знало раньше разума: холод. По позвоночнику. По рёбрам. По — тому месту слева, между третьим и четвёртым ребром, где пять раз входил нож. Тело — помнило. Тело — считало: полное цветение. Два-три дня — до первого опадания. В этом промежутке — каждый раз — каждый — нож.

Время вышло.

— Госпожа? — голос Ханы. Обеспокоенный. Далёкий — хотя она стояла в двух шагах. — Госпожа, вы побледнели. Вам плохо?

Аяме — поставила чашку. Медленно. Аккуратно. Руки — не дрожали (она не позволила; не — сейчас; не перед Ханой; не перед — миром, который подглядывал в щель ставня своим белым, безжалостным, прекрасным глазом). Повернулась — к служанке. Улыбнулась — той улыбкой, которую выучила за пять жизней: спокойной, мягкой, ничего не значащей. Маской — поверх маски.

— Закрой ставень, Хана. Пожалуйста. Сквозит.

Хана — закрыла. Щель — исчезла. Сад — исчез. Белизна — исчезла. Но — внутри, за рёбрами, в том месте, где жило знание — осталась. Пульсировала. Отсчитывала.

Кацуро пришёл — через час. Раньше обычного. Она поняла — по его лицу, по быстрому, контролируемому шагу, по тому, как он закрыл дверь и сразу — сразу — посмотрел на неё, проверяя, оценивая, убеждаясь: здесь, цела, жива. Он тоже видел — сад. Видел — цветение. И — понял то же, что она.

— Я знаю, — сказала Аяме. Прежде, чем он — заговорил. — Я видела.

Он — сел. Рядом. Не — напротив, как обычно, когда обсуждали стратегию. Рядом. Плечом — к её плечу. Его присутствие — тяжёлое, тёплое, якорное — не успокаивало (ничто уже не могло — успокоить), но — удерживало. На месте. В теле. В — этом — моменте.

— Я отменил Совет, — сказал он. Ровно. Как — факт. Как — решение, не подлежащее обсуждению. — И завтрашний. И послезавтрашний. Дела переданы Хосокаве — на время.

— Они будут спрашивать — почему, — сказала Аяме.

— Пусть спрашивают. Пусть решат, что я — болен, одержим, сошёл с ума от молодой жены. Пусть — что угодно. Мне всё равно.

Она — посмотрела на него. Сбоку. Его профиль — жёсткий, чёткий, с этой тяжёлой линией челюсти, которая сжималась всё крепче с каждым днём. Тени — под глазами (он спал мало; она знала; просыпалась ночью — и видела: его глаза, открытые, в темноте, смотрящие в потолок; или — на неё; или — на ставни, за которыми шумела ночная весна и распускалась сакура). Он — выглядел на пять лет старше, чем месяц назад. Когда — женился на ней. Когда — не знал ничего.

Я сделала это с тобой, подумала Аяме. С горечью. С благодарностью. С — тем переплетением вины и любви, которое невозможно было разделить на составляющие. Я отдала тебе свою ношу — и ты принял — и она согнула тебя. Не — сломала. Но — согнула. Как — ветвь сакуры под весом цветов.

— Послушай, — Кацуро повернулся к ней. Его рука — на её руке. Привычный жест; за эти дни он касался её постоянно, при каждой возможности — рука, плечо, колено; как — проверял: ещё здесь, ещё тёплая, ещё — живая. — Люди расставлены. Восемь — в саду, четверо — за стеной. Капитан Идэ — мой лучший — у ворот. Они знают Рэна в лицо. Знают — кого ждать. Если он — или кто-то из его людей — приблизится к поместью, мы будем знать.

— А если он — не придёт сам? — спросила Аяме. Тихо. Потому что — думала об этом. Всю ночь. Лёжа — рядом с Кацуро, в его тепле, в его руках — и думая: а если — наёмник? А если — слуга? А если — никто — из тех, кого мы ждём? Пять смертей — и она ни разу не видела лица убийцы. Нож — сзади. Всегда — сзади. Быстро. Тихо. Профессионально. Она умирала — не успев обернуться. — Если он пошлёт другого, Кацуро? Наёмного убийцу, которого твои люди не знают в лицо? Который пройдёт мимо — незамеченный — как проходил пять раз?

Кацуро — молчал. Секунду. Две. Его пальцы — на её руке — сжались. Чуть. Он — думал. Она видела: за его глазами — та же карта, те же позиции, те же расчёты. Генерал — рассматривающий слабое место собственной обороны.

— Поэтому — нельзя прятаться вечно, — сказал он. Наконец. Медленно. С тем тяжёлым, неохотным признанием, которое давалось ему — она видела — труднее всего. Потому что каждый инстинкт — мужа, защитника, воина — кричал: спрячь её, закрой, увези, построй стену. А разум — генеральский, стратегический, безжалостный — говорил другое. — Он ждёт. Он — терпелив. Он делал это пять раз — значит, умеет ждать. Если ты не выйдешь — он дождётся момента. Через неделю, через месяц, через год. Дождётся — когда я отвернусь. Когда — охрана ослабнет. Когда — ты выйдешь в сад — просто в сад, просто утром — и забудешь бояться. И — тогда.

Тишина. За ставнями — ветер. Лёгкий, весенний, тёплый. Аяме — представила: лепестки — первые — отрывающиеся от ветвей. Падающие — медленно, невесомо, бело-розово. Как — в каждом из пяти снов. Как — в каждой из пяти смертей.

— Нужно — чтобы он пришёл, — сказала она. Голосом — ровным. Спокойным. Голосом женщины, которая умирала пять раз и знала — как звучит смерть: тихо, быстро, — розовые лепестки на мокрой от крови ткани. — Нужно — дать ему возможность. Контролируемую. Нашу.

Глава 40. Приглашение

Посыльный прибыл на рассвете.

Аяме — услышала: голоса у ворот, шорох шагов по гравию дорожки, приглушённый разговор с охраной. Потом — тишина (проверяли; Кацуро приказал — проверять всё: каждого посыльного, каждое письмо, каждый свёрток; ничего — в дом — без осмотра). Потом — шаги Ханы. Быстрые. Лёгкие. Стук в дверь.

— Госпожа. Письмо. От дома Фудзивара.

Аяме — сидела у зеркала. Причёсывалась — медленно, механически, привычными движениями: гребень — по волосам — сверху вниз — от макушки к кончикам. Руки