Суп для дракона - Аурелия Шедоу

и меня. Оглядывал деревья, вслушивался. В лесу было тихо — слишком тихо. Даже птицы замолкли. Ни ветра, ни треска веток, ни шороха листьев. Только моё дыхание и его — ровное, тяжёлое, как у хищника перед прыжком.

— Дарион, ты что‑нибудь слышишь? — спросила я, не поднимая головы.

— Слышу.

— Что именно?

— Тишину, — он шагнул ко мне, положил руку на плечо, сжал так, что я замерла. — Заканчивай. Уходим.

Я поднялась. В руке у меня был последний, шестой стебель. Я успела сунуть его в мешок и затянуть горловину. В тот же миг я увидела — воздух между деревьями пошёл рябью, как вода перед грозой. Из ниоткуда появились эльфы. Сначала трое, потом ещё, и ещё — целый отряд, молчаливый и быстрый, как тени. Они выходили из-за стволов, из-за камней, из-за самого тумана, смыкая кольцо.

Я хотела крикнуть — не успела. Мне зажали рот сзади, жёстко, до хруста в челюсти. Сильные руки схватили за плечи, рванули назад. Дарион обернулся, в его глазах полыхнуло золото, но в тот же миг тёмный эльфийский клинок вошёл ему в бок. Он упал на колени, выпустив когти, и зарычал — глухо, страшно, так, что у меня по коже побежали мурашки.

— Марлина! — прорычал он, рванулся ко мне, сбивая одного эльфа ударом посоха, но его уже окружили плотным кольцом заклинателей.

Сильванель шагнул вперёд из-за спин своих воинов. Он улыбался. В одной руке он держал амулет на цепочке, и тот светился тёмно-синим. Он коснулся его — и меня затянуло в воронку портала. Последнее, что я увидела, — как огонь из пасти Дариона сжигает трёх эльфов, но его самого бьют заклинаниями со всех сторон. Он падает, пытается встать, выпускает ещё струю пламени — и снова падает. Лицо в крови, в глазах — ярость и бессилие.

А потом темнота.

Глава 23 В лапах змея

Глава 23 В лапах змея

Очнулась я на мягкой перине. В комнате пахло лавандой и кровью. Моей кровью — я расцарапала себе руки о камни, когда меня тащили сквозь портал. Ногти были сломаны, под ними запеклась грязь с болота. Голова гудела, перед глазами всё плыло, и первые несколько секунд я не понимала, где нахожусь.

Потом увидела его. Сильванель сидел в резном кресле напротив кровати, закинув ногу на ногу, и пил вино из хрустального бокала. Он смотрел на меня так, как сытый кот смотрит на придавленную мышь — не спеша, с предвкушением. На каминной полке мерцали свечи, их отблески играли на его платиновых волосах.

Я попыталась встать. Тело не слушалось. Не то чтобы боли не было — она была, но глухая, где-то на фоне. Главным было другое: на лбу, на запястьях, на шее горели серебристые руны. Новые. Не такие, как-то грубое клеймо на рынке — эти были тоньше, изящнее и в сто раз злее. Они не просто жгли — они пульсировали в такт моему сердцу и высасывали волю, как пиявки высасывают кровь. Я чувствовала, как что-то во мне слабеет с каждым ударом.

— Ты даже не представляешь, как долго я ждал, — сказал Сильванель, ставя бокал. — Дракон уберёг тебя, но теперь он далеко… Ранен… Истекает кровью в лесу… А ты здесь, со мной.

Он щёлкнул пальцами, и печать на моей шее обожгла так, что я закричала — коротко, сдавленно, не в силах сдержаться. Боль пронзила позвоночник, скрутила внутренности, и я поняла: это не закончится. Он будет делать это снова и снова, пока я не сломаюсь.

— Печать подчинения, — пояснил он, с наслаждением глядя, как я корчусь. — Не на коже, и даже не на костях. Я поставил её тебе на душу. Через несколько часов ты станешь моей вещью. Навсегда.

Он встал, подошёл к кровати, провёл пальцем по моей щеке. Я отпрянула, но руны сжали грудь, перехватили дыхание — я замерла, хватая ртом воздух. Он улыбнулся. Наслаждался.

— Сначала ты будешь делать всё, что я скажу. Потом тебе самой захочется этого. А потом… — он наклонился, взял меня за подбородок, сжал так, что хрустнули кости. — Потом ты забудешь, что была человеком. Ты будешь моей рабыней, моей игрушкой, моей вещью. И сама будешь умолять меня о ласке.

Я сжала зубы. Всё, что оставалось — не закричать, не заплакать. Он видел мои слёзы? Не важно. Я не дам ему удовольствия.

— Упрямая, — он усмехнулся. — Мне это нравится. Но это пройдёт.

Он отпустил мой подбородок, прошёлся по комнате, взял с каминной полки хрустальный флакон с тёмно-синей жидкостью. Пробка открылась с тихим хлопком, из горлышка потянулся запах горечи и цветов — как будто лаванду смешали с полынью.

— Последний штрих, — сказал он, приближаясь. — Эликсир полного подчинения. Ты выпьешь его сама, без принуждения. Потому что будешь умолять меня об этом.

— Ты сошёл с ума, — прошептала я. Голос был чужим, хриплым.

— Может быть, — он сел на край кровати. — Но это не меняет того факта, что скоро ты будешь ползать у моих ног и благодарить за это.

Я отвернулась. Он схватил меня за волосы — резко, больно, дёрнул так, что шея хрустнула. Притянул моё лицо к своему.

— Смотри на меня, — голос стал жёстким, холодным, как лёд. — Я хочу видеть, как гаснут твои глаза.

Я не отвела взгляда. В его глазах — пустота. Ни злобы, ни страсти, только холодное любопытство учёного, который ставит опыт на живом существе.

Он улыбнулся и влил эликсир мне в рот. Жидкость была сладкой. Слишком сладкой. Она обожгла горло, и я закашлялась, попыталась выплюнуть, но он зажал мне рот ладонью, запрокинул голову.

— Глотай, — приказал он. — Не то я волью вторую дозу. А вторая — смертельна.

Я сглотнула. Жидкость потекла внутрь, и в ту же секунду я почувствовала, как что-то тёплое разливается по телу. Не как от зелья любви — там было приятно, щекотно, волнующе. Здесь жар был липким, мерзким, он обволакивал мысли, гасил желание сопротивляться, превращал меня в тряпку. Я сжала край кровати, впилась ногтями в шёлк, оставляя кровавые следы.

— Не… буду… — прошептала я. Зубы стучали, губы дрожали.

— Будешь, — он накрыл мою руку своей, сжал, не давая отдернуть. — Ты уже хочешь мне подчиниться. Просто ещё не поняла этого. Но скоро —