Когда я была тобой - Василиса Романова

В Сониной комнате тоже никого не было, и всё было как вчера, лишь с уголка кровати свисал небрежно брошенный детский плед, которым он укрывал спящую жену.

Неужели она сбежала от него? Неужто желание побыть одной оказалось настолько сильным? Не на шутку встревоженный Дмитрий в расстёгнутой рубашке и брюках, не обращая внимания на пронизывающий холод октябрьской ночи, побежал в гараж. Машина Тони стояла на месте. Тяжело дыша, Дима взглянул на часы — полпервого. Куда она могла подеваться в столь поздний час? И тут он подумал про гостевую комнату, куда Тоня должна была перевезти вещи сестры. Не помня себя, Дмитрий понёсся на второй этаж дома, перепрыгивая разом через несколько ступеней. Он судорожно начал открывать одну за другой белые дубовые двери, и, распахнув последнюю, застыл на месте. Среди нагроможденных друг на друга коробок, и, стоящих по периметру комнаты, завёрнутых в бумагу, картин при тусклом свете старенького торшера, сидела Тоня и беззвучно плакала.

У Дмитрия всё перевернулось внутри. Он проклинал себя за мысли о Тонином побеге. Ему невообразимо сильно хотелось подойти к жене и крепко прижать её к своей груди. Хотелось сказать, как сильно он её любит, и желает всегда быть рядом — и в печали, и в радости. Но он не решился.

— Давно ты тут сидишь? — стараясь скрыть волнение, спросил Дима.

Тоня подняла на него печальные глаза и, тяжело вздохнув, сказала:

— Не знаю…а который час?

— Почти час ночи уже. Пойдём спать. — Дмитрий подошёл к жене и взял её за руку. Но Тоня резко выдернула ладонь, будто прикосновение Димы обожгло её.

— Да…я в комнате для гостей буду спать…пока…Ты не против? — произнесла она, глядя куда-то в сторону.

— Нет, конечно, — с грустью ответил Дмитрий. — Я всё понимаю. Наверное, для тебя так лучше.

— Да, так лучше… — стараясь не смотреть на мужа, девушка быстро вышла из гостевой спальни.

Дмитрий слышал, как за Антониной захлопнулась дверь соседней комнаты. Он вернулся к себе, переполненный тоскливым отчаяньем. Он снова засыпал один в большой, пустой постели, пропитанной нежным, свежим Тониным ароматом. Ему очень не хватало Тони, не хватало её присутствия, её голоса, её рук, её тепла. Но теперь он понимал, что её отдаление временно, и готов был ждать.

Глава 20

Прошёл месяц со дня трагической гибели Антонины. Соня всё это время жила у бабушки, родители часто навещали её, но не спешили забирать домой. Приезжая к Ольге Валерьевне и малышке Соне, Вера и Дима изо всех сил старались казаться счастливой дружной семьёй. Но дома всё было не так.

Вера по-прежнему жила в гостевой комнате и старательно избегала Диму. Она не ела с ним за одним столом, никогда не находилась в одной комнате, отвергала все безуспешные попытки поговорить, не отвечала на вопросы. Дима будто перестал существовать для неё. Даже когда они ездили в гости к свекрови, Вера всю дорогу молча смотрела в окно, находясь на заднем сидении автомобиля. А потом, неестественно поулыбавшись за столом, убегала играть с Соней до самого отъезда. Она видела нарастающее раздражение Димы по этому поводу, но он до сих пор ни о чём не догадывался, а значит, Вера всё делала правильно. Девушка прекрасно понимала, что бесконечно это продолжаться не может, и несколько раз хотела собраться с силами и во всём признаться Дмитрию, но у неё не хватало духу.

Боль от тяжёлой утраты немного притупилась. Иногда она возвращалась с воспоминаниями о прошлой жизни, и Вера по полночи не могла заснуть, захлёбываясь собственными слезами. Лишь изредка девушка позволяла себе заходить в комнату, где находились её перевезённые со съёмной квартиры вещи. Она тоскливо рассматривала свои произведения, с сожалением осознавая, что ей больше совсем не хочется писать картины. Ей некуда больше было выплёскивать накопившиеся терзающие чувства, и Вера постепенно замыкалась в себе. Она не могла в одиночку справиться с болезненной пустотой, возникшей в душе после гибели сестры. Вера осталась один на один со своим горем. Она не имела права обращаться за помощью к родным, не смела принимать её, всё больше отдаляясь от дорогих её сердцу людей.

Чувство вины с каждым днём всё больше разрасталось в Вериной голове. Она искренне считала, что, если бы в тот злополучный день не оттолкнула сестру, если бы выслушала внимательно, а не пыталась выгнать, если бы постаралась понять её мотивы, они бы вместе обязательно нашли выход из сложной ситуации. И тогда Тоня бы никуда не полетела, и сейчас была бы жива и счастлива в своей семье. А теперь Вера оказалась в западне собственной проживаемой каждый день заново беды, в доме, по крупицам созданном её сестрой для себя и своих близких. Она была окружена несокрушимыми стенами выстроенной собственными руками лжи, задыхаясь от одиночества. Вера винила себя в неспособности признаться в обмане, в том, что до сих пор безнаказанно занимает место сестры. Иногда ей хотелось, чтобы Дима уже наконец обо всём догадался, и в то же время она до дрожи в коленях боялась, что этот момент когда-нибудь наступит.

В течение всего последнего месяца Вера чувствовала, что не живёт, а бесцельно существует. Она не представляла, каким будет новый день, не строила планов на будущее, находясь в плену печальных воспоминаний. Она больше ни о чём не мечтала, ни на что не надеялась. Девушка каждый день равнодушно бродила по старым, заброшенным, почти пустынным улицам и паркам, где они никогда прежде не бывали с Тоней. Она гуляла там не для того, чтобы подышать свежим воздухом, подумать о вечном или отдохнуть от городской суеты. Вера просто бездумно переставляла ноги, так как родители научили её ходить, она несла своё тело по серому, обесцвеченному глубокой осенью городу, лишь бы побыстрее пережить этот день. И следующий, и еще многие так похожие друг на друга дни. Жизнь потеряла смысл. Навязчивые мысли о необходимости последовать за сестрой, и покончить со всем одним махом не давали девушке покоя. Сколько раз раньше она осуждала самоубийц, утверждая, что самовольный уход из жизни — не решение проблем, что такие люди трусы и сделали только хуже. А теперь она полагала, что у кого-то могли быть веские причины умереть, и сама рисковала встать на этот скользкий путь. Ведь невозможно судить другого человека, не побывав в его шкуре