Бывший, которого невозможно заблокировать - Мариэль Сальвия

ни откуда родом, ни кем были её родители. Помню только, что звала меня странным прозвищем, которое я сама почти забыла, пока… — Мира резко замолчала, сообразив, что едва не сболтнула про надпись в его же книге и про Марка, который так называл её вслух.

— Пока что? — мягко переспросил Лев, на секунду оторвав взгляд от дороги.

— Ничего, — она отвернулась к окну, чувствуя, как теплеют щёки. — Просто недавно вспомнила, вот и всё. Не стоит внимания.

К её облегчению он не стал настаивать. Тут же легко и непринуждённо переключился на рассказ о кладбище. Многовековая история, захоронения знатных семей, когда-то владевших окрестными землями, особенности местной мемориальной скульптуры.

Дорога сузилась, сначала под снегом скрылся асфальт и только две мокрых колеи указывали путь в чистом белом полотне, а затем после поворота, путь, лежащий через редколесье и ведущий к кладбищу, стал и вовсе едва различим. Мире, казалось, что сам снег сбивает их с дороги, не давая попасть на кладбище. Но Лев уверенно чувствовал себя за рулём, да и внедорожнику подобная непогода не составляла больших проблем.

Когда они наконец добрались до «Кладбища Безымянного Святого», им пришлось оставить машину у полуразрушенных ворот и идти по нерасчищенной тропинке, ещё минут двадцать.

Снег в этих местах лёг раньше и гуще, чем в Петербурге. Не просто присыпал землю, а укутал её всю целиком, до последнего камня, до последней ограды, ровным белым слоем, стирающим границы между тропинкой и могилой, между оградой и сугробом. Будто кто-то заботливо, по-хозяйски, накрыл кладбище саваном, чтобы не мёрзло.

Ограды покосились от времени и корней деревьев, торчали из снега неровными чёрными прутьями, как рёбра крупного зверя. Склепы стояли во мху, различимом даже сквозь белую наледь, почти живыми зелёными пятнами.

Ангелы и скорбящие фигуры потемнели от непогоды, местами осыпались под собственной тяжестью и неумолимой силы времени, но всё равно в них угадывалось первоначальное изящество. Характерный для эпохи излом крыла, скорбный наклон головы. Там, где случайный прохожий видит просто старый камень, скульптур видит историю.

Они бродили среди могил около часа, и это оказался, пожалуй, единственный час за всю неделю, когда Мира забыла бояться и по-настоящему жила. Она шла от памятника к памятнику медленно, останавливаясь, отряхивая иней с плеча то одной фигуры, то другой, и в каждой читала не имя на камне, а руку мастера, где резец шёл уверенно, одним движением, а где, наоборот, дрожал, доделывал, стыдился первой попытки. Вот тут кто-то не справился со складками каменного плаща. А вот здесь, у небольшого ангела перья крыла отличались друг от друга, каждое своим наклоном, будто мастер лично пересчитал их и для каждого придумал отдельную судьбу.

Лев шёл рядом, тоже не спеша, фотографировал, делал пометки в потрёпанном блокноте, и то и дело сверялся с Мирой взглядом, спрашивал, уточнял и вновь записывал. Он смотрел на неё, как смотрят на человека, читающего вслух на незнакомом языке, не понимая слов, но доверяя интонации, доверяя её опыту.

— Взгляните на этого, — Мира остановилась у высокого памятника. Скорбящий ангел с опущенной головой и сложенными крыльями, наполовину занесённый снегом. — Классическая композиция девятнадцатого века. Голова вниз, крылья сомкнуты, весь силуэт — одна длинная линия смирения. Скульптор здесь говорит не «горюй», а «отпусти». Принятие горя как части самой жизни. А теперь сравните с тем, что заказали мне. Ангел, который смотрит прямо перед собой. Не вниз, не вверх, а именно прямо, в глаза тому, кто подойдёт. Совершенно другая философия отношения к смерти. В классических образцах такое почти не встречается.

— Расскажите подробнее об этом заказе, — Лев оторвался от съёмки соседнего надгробия. — Вы упоминали его, но не рассказывали детали.

Мира коротко пересказала историю Ребровой. Странную формулировку задания: «фигура, которая должна ждать, а не оплакивать», упоминала про настойчивость насчёт даты установки, поколебавшись, рассказала о дате на документах, отставшую от настоящего почти на тысячу лет, и надпись в квитанции.

Лев слушал не перебивая, засунув руки в карманы куртки, медленно шагая рядом между заснеженными надгробиями.

— Это очень необычно, — он остановился. — Знаете, в контексте той легенды, о которой я говорил, — о человеке, называющем себя Смертью, — подобные детали вписываются в картину его одержимости. Тысячелетняя история. Идея вечного возвращения и повторения событий.

— Думаете, заказчица связана с Марком? — тревога снова поднялась в груди, вытесняя умиротворение прогулки.

— Не могу утверждать, — Лев тронулся с места, жестом приглашая Миру к дальнему участку. — Но совпадение слишком заметное. Не находите? Возможно, эта заказчица, часть той же истории, что и мужчина в пальто. Если она вообще существует в том виде, в каком вам представилась.

У поворота к старой части кладбища им встретился смотритель. Мира сперва приняла его за ещё одно изваяние, потому что седой старик в тулупе стоял между оградами так неподвижно, что снег успел лечь и ему на плечи. Смотритель расчищал дорожку, но при их приближении опёрся на лопату и молча смотрел, как они подходят.

— День добрый, — поздоровался Лев. — Мы по согласованию с епархией, я звонил на той неделе. Собираем материал для книги о мемориальной скульптуре.

— Помню-помню, — голос у старика был скрипучий. — К новым кварталам идите, там всё целое стоит.

Смотритель махнул рукой, указывая дорогу.

— А старая часть? — спросил Лев. — Мне говорили можно будет посмотреть ранние захоронения.

— Хотите — идите. Только место само решает, кого пустить. — мрачно сообщил смотритель и переложил лопату из руки в руку.

— Как любопытно, — улыбнулся Лев. — Местная легенда?

Старик пожевал губами, словно раздумывая стоит ли выдавать тайны пришельцам, побеспокоившим его покой, но потом всё-таки решился.

— Бабка моя, дочек-внучек стращала, мол, стоит в том углу невеста в чёрном, и ждёт. Кто ей на глаза попадётся, тому судьба чужого за своего принять. Полюбишь, говорит, кого, а под родной личиной ворог лютый. — Смотритель перекрестился коротко, а потом, посчитав видно, что недостаточно, сплюнул через плечо. — Сказки, конечно. Только я туда не хожу. И вам, дочка, — он посмотрел на Миру, — не советовал бы. День нехороший. Тихо.

— Мы осторожно, — мягко ответила Мира со всем уважением к смотрителю и его словам.

Старик кивнул, взялся за лопату и потерял к ним всякий интерес, вот только когда они уже отошли, Мира, обернулась и увидела, что старик стоит и смотрит им вслед.

— Фольклор в его первозданном виде, — заметил Лев с удовольствием исследователя. — «Невеста в чёрном», как предостережение юным девам — это же классический охранительный сюжет.

Они углублялись в старую часть кладбища, и с каждым шагом снег будто становился глубже, а света становилось меньше. Надгробия здесь