Любовь не спрашивает. Часть 1 - Элен Бергман

когда-то пировали дружинники князя Владимира, превратился в гору углей и обрушившихся балок. Тишина здесь была мёртвой, пугающей — ни лая собак, ни мычания скота, лишь сухой шелест обгоревшей бересты на ветру.

— Здесь были даны… — выдохнул Макар, опуская Степана на землю.

Опытный воин смотрел на руины глазами, полными немой ярости. Его надежда на тёплый приём и помощь побратима рассыпалась пеплом под летним солнцем. Однако нужда заставила их действовать.

Они принялись обыскивать пепелище, и удача, словно извиняясь за суровость, улыбнулась им среди развалин. В полуподвале одной из сгоревших изб, куда огонь не сумел пробраться сквозь земляной накат, они нашли сундук с одеждой — грубой, пропахшей дымом, но сухой и чистой. Там же обнаружились запасы: мешок вяленого мяса и кувшин с медовухой, уцелевший в прохладе погреба.

Единственным уцелевшим строением на краю вотчины оказался старый сарай. Его крыша покосилась, а стены зияли щелями, но он стоял. Именно там, на остатках прелого сена, беглецы нашли свой приют.

Мойра, переодевшись в простую славянскую рубаху и тяжёлый шерстяной сарафан, принялась промывать рану Степана. Он пил медовуху мелкими глотками, и жизнь медленно возвращалась в его изнурённое тело.

— Ратибор не канул бы в небытие без следа, — едва слышно вымолвил Степан, вверяя свою печаль первым звёздам, мерцающим в провале крыши. — Стены эти помнят ярую сечу, но земля чиста, не приняла она павших. Стало быть, укрылись в лесной глуши, затворились в потайных скитах. Переждем же до рассвета, напитаемся силой. Вотчина моя всего в двух днях скаку по речному берегу, да только верхом мы — как на ладони, верная погибель. Придётся вновь мерить вёрсты пешком, пробираться сквозь хмарь болотную... Что ж, уповаю лишь на то, что ноги не подведут.

В ту ночь в хилом сарае, среди запаха гари и лесного безмолвия, они спали тревожным, но необходимым сном, зная, что враг может быть совсем близко, а друг — затерян в лесных чащах.

Рассвет едва коснулся пепелища, когда Мойра поднялась с прелого сена. В полумраке сарая она отыскала в сундуке мужскую льняную рубаху и плотные порты — простую одежду отроков. Стянув талию широким кожаным поясом и спрятав свои золотые косы под грубую шапку, она превратилась в юношу, в чьих глазах, однако, застыла недетская мудрость.

— Так лучше, — хрипло одобрили мужчины. — В портах через бурелом идти сподручнее, да и лишних глаз не привлечешь. Для случайного встречного ты теперь отрок.

Они разделили скудную трапезу: несколько кусков вяленого мяса, чёрствый хлеб, найденный в подполе, и глоток медовухи, обжигающей горло. Тело Степана после короткого сна в тепле сарая налилось тяжёлой, тягучей силой, а рана, промытая Мойрой, перестала пульсировать огнём.

— Уходим, пока роса не сошла, — скомандовал он. — Терем Ратибора сгорел, но дух его здесь. Смотри, Макар, — он указал на обгорелый косяк ворот, где топором была сделана едва заметная зарубка в форме ломаной стрелы. — Ратибор ушел к Старому дубу, в лесные дебри. Там у него схроны.

Они покинули разорённую вотчину, стараясь не смотреть на чёрные глазницы печных труб. Лес встретил их утренней прохладой и щебетом птиц, который казался кощунственным среди этого царства пепла. Впереди лежал путь — последний рывок к родному порогу Степана.

Путь к Земляному городищу Старой Ладоги, к родному порогу Степана, лежал через Велику Мшу, которую называли Гнилым морем. Это было царство Дрягвы, где под обманчиво зелёным ковром дышала смерть, а путь лежал по невидимым вёшкам, оставленным ещё во время первых конунгов, где смерть пряталась под обманчиво ярким изумрудным мхом. Июньский зной превращал эти болота в дышащий ядом котёл, и только волхвы знали тайный шифр этой гиблого места.

— Глядите в оба, — хрипло предупредил Степан, останавливаясь у кромки зыбуна. — Здесь нет земли, здесь только память предков под водой.

Секрет перехода был прост и страшен: идти следовало строго по затоплённым, скользким брёвнам древней гати, скрытой слоем мутной жижи. Шаг вправо или влево — и бездонное «окно» трясины сомкнётся над головой. И хотя на путниках не было тяжёлых кольчуг, способных утянуть на дно за секунды, само болото жадно ловило каждую слабую ногу.

Ориентирами служили старые вёшки, понятные лишь посвящённым. Мойра, щурясь от яркого солнца, видела лишь мёртвый лес, но Степан указывал ей на белеющие в камышах черепа лосей, насаженные на шесты десятилетия назад. Под определённым углом света на стволах мёртвых лиственниц вспыхивали древние затёсы — знаки, оставленные ещё первыми строителями Ладоги.

— Ногу ставьте туда, где кость белеет, — командовал Степан, осторожно пробуя шестом глубину. — И не смотрите вниз, смотрите на затёс. Болото чует страх, оно любит тех, кто сомневается.

Они двигались медленно, точно тени, балансируя на грани между жизнью и вечным сном в торфе. Испарения кружили голову, гнус облеплял лица, но жажда дома гнала их вперёд.

Ночевать приходилось на крохотных островках — твёрдых пятачках земли, затерянных в безбрежном океане Великой Мши. Эти островки, поросшие скрюченными берёзами, были единственным спасением от сырого дыхания бездны.

Степан безошибочно находил волховские схроны — потайные ямы, выложенные изнутри сухой берестой и укрытые дёрном так искусно, что непосвящённый прошёл бы в шаге и не заметил. В этих тайниках, оставленных жрецами богов для путников и дозоров, они находили спасение: запечатанные воском кувшины с ключевой водой и кожаные мешки с ржаными сухарями, сухими и твёрдыми, как камень.

— Пейте понемногу, — наставлял Степан своих сотоварищей, когда июньские сумерки, долгие и прозрачные, опускались на болота. — Вода здесь на вес золота, а сухарь — лучший щит против голода.

Они сидели, прижавшись друг к другу, не смея разводить костёр, чтобы не выдать себя дымом. Вокруг, в чёрных «окнах» трясины, рождались и гасли синеватые огни — болотные свечи, которые, как объяснил Степан, были душами неприкаянных. Но для беглецов, изнурённых переходом по затопленным брёвнам, этот крохотный островок был надёжнее любого замка. Мойра грызла сухарь, чувствуя, как его простая, грубая сила возвращает ей волю, а шёпот Степана о близкой Ладоге убаюкивал её лучше колыбельной.

Два дня пути канули в зыбкое марево болот, и лишь на рассвете третьего небо над Великой Мшой расчистилось. Когда же ярое солнце взошло, превращая трясину в расплавленное золото, древние затёсы на лиственницах вспыхнули один за другим, точно путеводные искры, зажжённые незримой рукой предков.

И в этом сиянии, сквозь ядовитые испарения и шёпот камыша, впереди наконец проступила земная твердь — высокая, незыблемая гряда холмов, поросшая могучими соснами. Она высилась над болотом, как борт драккара над пучиной, обещая конец изнурительному танцу на затопленных брёвнах и долгожданный покой