Любовь не спрашивает. Часть 1 - Элен Бергман

что консумация была. Найдем шесть верных свидетелей, которые присягнут на кресте и молоте, что слышали брачные клятвы. И подарок... Утренний дар, Моргенгабе, уже поднесён. Кинжал Хокона из дамасской стали, украшенный яшмой и «слезами Фрейи» — его нет в ножнах, верно? Скажем, он остался у невесты как залог любви и союза.

Токе сделал паузу, следя за тем, как разглаживается морщина на лбу конунга.

— А девицу... её похитили. Сбежавшие пленные, не знающие чести, ворвались в покои и украли молодую жену ярла прямо из брачной постели. Мы уже снаряжаем погоню, мы в ярости, мы ищем её по всем шхерам. Найти её надо раньше, чем найдёт её Амлайб. А как найдём — деваться ей будет некуда. Она уже будет считаться женой Хокона перед людьми и богами. Может уже в её чреве дитя. Твоё слово, конунг, останется нерушимым, а Гэллоуэй — твоим.

Свейн долго смотрел на бушующее море, где в серой пене исчезла карга. План Токе был дерзким, пропитанным ложью и солёной кровью, но он давал единственный шанс сохранить лицо и власть, и Данию.

— Шесть свидетелей, — повторил Свейн, и на его губах проступила ледяная усмешка. — И кинжал... Что ж, пусть яшма на его рукояти станет свидетелем её «замужества».

Он обернулся к притихшему Хокону, который всё ещё сжимал разбитое лицо.

— Слышал, «новобрачный»? Теперь ты не насильник, ты — безутешный муж. Иди на пристань. Если мы не найдем её в море, ты найдешь её в аду, но она должна вернуться в Еллинг как твоя жена.

И судьба, не знающая жалости, продолжила плести свои нити, связывая воедино ложь датских берегов и солёную ярость штормового моря.

Пока в Еллинге Токе отбирал самых красноречивых лжецов, а Свейн выковывал из позора «священный союз», на другом краю моря, среди ревущих валов, Мойра судорожно сжимала холодную рукоять дамасского кинжала. Яшма на эфесе и те самые «слезы Фрейи», тускло мерцали в брызгах пены, словно издевка: то, что в замке называли утренним даром мужа, для неё было единственным орудием мести и залогом горькой свободы.

Две правды столкнулись в этой холодной бездне. Одна — торжественная и фальшивая, запечатанная воском и громким именем конунга. Другая — окровавленная и подлинная, бьющаяся в груди беглянки на щепках разбитой карги. Нити судьбы затягивались в узел, который уже невозможно было распутать словами; теперь только время могло решить, чья правда станет историей, а чья — канет в пучину вместе с обломками судна.

Глава 6. Путь через Великую Мшу и слово волхва

Оказавшись на берегу, беглецы, немного отдохнув, огляделись. День был серым, прохладным; над водой стелился лёгкий туман, и лишь редкий крик птицы нарушал тишину. Море осталось за спиной — тёмное, равнодушное, будто и не было там ни страха, ни крови, ни погони.

Степан прищурился, вглядываясь в серое марево горизонта, где небо еще нехотя расставалось с грозовыми тучами. Память бывалого воина, истоптавшего эти места в походах, не подводила: он знал эти берега так же верно, как рука знает привычную тяжесть меча.

С одной стороны, совсем недалеко от берега, лежала колония данов — Хадебю. Туда вели удобные пути, там были люди, огни, шум — и там же была быстрая погибель для тех, кого ищут.

Он медленно повернулся в другую сторону.

Там начиналась суша. Запущенный тракт уходил вглубь, теряясь среди кочек и низин. Болота тянулись полосой, неприветливые, вязкие, но надёжные — не каждый рискнёт преследовать беглецов по такой дороге. За ними начиналась уже иная земля.

Степан тяжело опёрся на плечо Эдварда. Бок его, рассечённый обломком палубы при крушении карги, багровел сквозь наспех наложенную повязку из обрывка плаща, но старая закалка дружинника не давала ему пасть.

— Там, — тихо сказал Степан, указывая рукой. — Через болота.

Мойра посмотрела туда, куда он показывал: путь казался тяжёлым, но в нём было главное — надежда.

— Идти надо, — прохрипел он, превозмогая жгучую боль. — С одной стороны дымит Хадебю, логово данов, — туда нам ходу нет. С другой, вглубь по суше, лежат болота и заброшенный тракт. Дальше будет земля славян, — продолжил он, будто рассуждая вслух. — У меня там свой человек. Надёжный. Его вотчина неподалёку.

Он помолчал, словно вспоминая прошлое.

— Мы с ним из старшей дружины князя Владимира. Он, как и я, ходил под дядькой Добрыней, человек верный, не спросит лишнего.

Степан глубже вдохнул прохладный воздух.

— Там передохнём. Разживёмся одёжой, лошадьми. А оттуда до моей вотчины — всего ничего пути.

Он посмотрел на спутников — усталых, грязных, но живых.

— Если пойдём сейчас и не будем мешкать, — добавил Степан, — к ночи выйдем из худшего.

И они повернули прочь от моря, туда, где начиналась трудная дорога — но дорога к спасению.

Они двинулись прочь от ревущего прибоя, углубляясь в густую чащу. Июньский лес встретил их парной духотой и гомоном птиц, не знавших о ночной буре. Едва они миновали первые ряды вековых дубов, как слух Степана уловил среди шелеста листвы хрустальное журчание.

— Родник… — выдохнула Мойра.

Среди замшелых камней, в прохладной тени папоротников, из земли бил чистый, как слеза, ключ. Беглецы, чьи губы потрескались от морской соли и жажды, бросились к воде. Они пили жадно, зачёрпывая влагу ладонями, чувствуя, как ледяная струя смывает горечь шторма и возвращает силы.

Степан, привалившись к стволу сосны, сделал несколько глотков и вытер рот тыльной стороной кисти.

Мойра посмотрела на раненого воина. В лучах летнего солнца, пробивавшихся сквозь кроны, его лицо казалось высеченным из камня, и она поняла: этот человек выведет их, даже если ему придется спорить со смертью.

Июньское марево над болотами стало невыносимым. Тракт, некогда служивший надёжной жилой между землями, теперь окончательно сдался трясине: гнилые гати уходили под воду при каждом шаге, а тяжёлый, сладковатый запах прели забивал лёгкие. Степан шёл, пошатываясь, его лицо посерело, а повязка на боку давно пропиталась чёрной, запёкшейся кровью.

— Еще немного, — хрипел он, вглядываясь в просветы между чахлыми берёзами. — Там, за гривой, вотчина Ратибора… Там дым очагов, там и стол, и кров…

Но когда они, измождённые и покрытые болотной жижей, наконец выбрались на твёрдую почву и поднялись на пригорок, слова застряли у него в горле.

Вместо крепких бревенчатых стен и высокого терема перед ними расстилалось пепелище.

Воздух был отравлен застарелым запахом пожарища. Поселение, которое Степан помнил процветающим и полным жизни, лежало в руинах. От изб остались лишь чёрные остовы печных труб, похожие на надгробные камни. Высокий терем боярина Ратибора, где