Цветок печали и любви - Дарья Всеволодовна Симонова

вся история его жизни открывалась незнакомым людям. К моему облегчению, публичных обвинений в адрес отца пока не наблюдалось. «Лариса и не собиралась нарушать закон о клевете!» – оскорбленно открестилась Полли от прошлых мстительных намерений. И я решила не бередить эти намерения. Не собиралась – и слава богу. Хотя тревога никуда не делась. Потому что я не совсем понимала, зачем широким массам знать болезненные детали? Зачем выносить свою рану на Лобное место?

– А что в этом постыдного? – снова с какой-то скрытой обидой среагировала Аполлинария.

– Не постыдного, а опасного. И не нужно на меня дуться! – не выдержала я. – Сначала вы заранее обижаетесь на меня за то, что я – как будто бы! – не захочу читать о Боре. Видимо, потому, что не читаю ваши фэнтези. Но о Боре я все прочитала, и мне даже очень понравилось… хотя здесь это слово неуместно.

– Да?! Понравилось?! А я так боялась, что не понравится! А вы, между прочим, бываете непроницательной! Я не дуюсь, а волнуюсь, потому что хочу предложить… вам… тоже написать что-нибудь для нашей группы. То, что вам хотелось бы сказать… Вам как человеку, тоже переживающему это горе… Короче, вы поняли меня?

Каюсь, каюсь, дорогая Полли, в непроницательности! Здесь ты права. Твой обиженный и резкий тон – всего лишь от смущения, от мнительности, от боязни отказа. Люди с неустойчивой психикой часто выражают свои светлые чувства темными красками. Но как я могу отказать тебе в такой просьбе?! Это исключено. Просто я… сама ужасно боюсь чужих оценок. Быть отверженной, непонятой, одинокой. Это я, кстати, перечисляю классические симптомы, ибо не только другим, но и себе любитель пошуршать диагнозами. Для невротика это такое же успокаивающее занятие, как для аутиста его странные движения. Такая вот наша психоневрологическая песочница, в которой мы устраиваем перекличку. У меня пограничное расстройство! А у меня постравматический синдром! А у меня биполярка! А у меня шизоидная компонента! А я вообще эпилептоид… И конечно, жертвы нарциссов, подтягивайтесь и объединяйтесь! Вместе мы сила! Ура!

И вдруг я разревелась… Та самая дыра вместо сердца, дело в ней! Она большую часть времени закрыта на молнию, которую ты с кровавым треском застегиваешь, особенно когда идешь в люди. Чтобы говорить с ними, как будто ничего не произошло – ведь собеседникам именно это и нужно. Но сам ты едва не лопаешься от адского напряжения. Одно из самых удручающих воспоминаний – когда Алеша уговорил меня пойти в гости. После случившегося с Митей прошло четыре месяца. Эта была не Алешина идея, просто дружественные мне знакомые хотели, как лучше. И я была им благодарна. Но какая же звериная тоска и ужас одолевали меня на этой симпатичной вечеринке… Плюс ведь еще ненависть к самой себе за черные мысли, потому что сознание твое, пытаясь спастись от боли, поступает своеобразно. Оно подкидывает в балетную туфельку твоего разума толченую зависть. Мелочную и невыносимую в своей мерзости. Зато сознание с чувством выполненного долга спрашивает: «Что, омерзительно? Так это чтобы отвлечься от той страшной боли. Эта противная таблеточка поможет!» От этой «помощи» суицидальные намерения устроили мне тогда настоящую премьеру своих половецких плясок! До этого дня, оказывается, были просто скромные репетиции…

Но когда Аполлинария обратилась ко мне как к человеку «переживающему это горе» – а не пережившему! – этот незаметный для несведущих нюанс с треском разорвал молнию на моей ране. Вроде ерунда, несовершенный вид вместо совершенного. Но, оказывается, Полли понимала, что пережить это невозможно, это можно только переживать. Всегда, постоянно, изо дня в день… И меня накрыла лавина отчаянной благодарности. Есть человек, с кем я могу эту окаянную молнию не закрывать!

– Это… это правильно! – бормотала Полли. – Вы такая сильная, я думала, что вы никогда не плачете! А слезы – они поливают наши цветы. И если дашь взрасти цветку печали, то вырастет потом и цветок любви. Мне так бабушка говорила. Та, которая уже умерла. Но, простите, вы не произносите это слово…

Я не сразу выбрала, о чем писать, – меня распирало от тем и сюжетов. И все они мне в итоге начинали казаться неуместными. Потому что ведь это страница о Бореньке, о мальчике, которого я не знала, и потому мои причитания вряд ли кому-то интересны. Я чувствовала себя приглашенным чужаком и, чтобы как-то освоиться в группе, стала искать, что пишут здесь такие же чужаки, как я. Но, как выяснилось, они скорее не писали, а публиковали прекраснодушные картинки – букетики, котики, игрушки. Что ж, это куда безопасней собственных мыслей, и это создавало странице «Боря навсегда» миленькую маскировку. Мол, мы такие же, как все, мы вовсе не о боли, не о потере ребенка, не о страданиях инвалида! Меня даже пронзила дикая мысль, что некоторые участники, отстраняясь от труднопостижимого несчастья, подспудно пытались утешить Ларису обывательским «отмучился». Дескать, ребеночку теперь хорошо, теперь и ты можешь отдохнуть… Впрочем, может, я зря на них. Может, это просто моя сверхчувствительность к шаблонам-утешалкам, ко всем этим «держись», «крепись», «постарайся радоваться солнышку», «ты молодая, родишь еще»… Не буду в них вдаваться, ибо во мне просыпается здоровое желание бить стулом по голове.

Куда интересней пустых картинок-финтифлюшек были рисунки Бори, которые опубликовала Лариса. И откуда в детях этот лучезарный сюрреализм, этот легкий выход за пределы гравитации всех сущих долженствований? Хотя вопрос риторический, конечно… Мне очень понравился большой гриб с лазурного цвета шляпкой и надписью на ней «Бох». Вот такой божественный гриб мироздания! Митеныш, кстати, тоже рисовал. Еще дошкольником, самозабвенно и размашисто. Изобразительные опыты пришли к нему раньше музыки. У меня сохранились его рисунки! Белый кот… индейская лодка, в которой спят индейцы и потому ни одного не видно… его любимая игрушечная собака… И даже первый человек, с которым мы его оставили в четыре года, не считая, конечно, бабушек, был художником. История эта уходит корнями в далекое прошлое, потому что связана с одним персонажем, которого назову здесь Хансен. Я не хочу приводить его подлинного имени или прозвища, потому что не собираюсь говорить о нем ничего хорошего. При этом я вовсе не утверждаю, что он не заслужил доброго слова. Но хорошее о нем скажут и без меня, и, надо признать, наврут с три короба. Такой уж он человек. Но к делу.

Хансен, которого я назвала так из-за его отдаленного внешнего сходства с профессором Хансеном из «Осеннего марафона», – только наш моложе, конечно, и куда вреднее! – был рафинированно одаренным мизантропом, помешанным на своем европейском