Цветок печали и любви - Дарья Всеволодовна Симонова

за хиппи, потом что-то еще не дали – в общем, сломали жизнь, и именно из-за этого у дочери и случился нервный срыв и тяжелое психическое расстройство. Я не устаю себе напоминать о том, что это очень опасный психотип – у которого всегда виноват кто-то другой. И бежать от него нужно без оглядки, иначе рано или поздно ты тоже будешь занесен в список виноватых. Теперь, когда каждая консьержка – психолог, даже школьник знает, кого надо избегать, а кем манипулировать. Но мне было поздно бегать, такие «обиженки» – мои пассажиры. Они всегда присутствуют в моей жизни – видно, судьба. От кого-то я, бывает, прячусь, кого-то терплю-терплю, да через годы не выдержу и дам волшебный пендель. А кто-то задерживается надолго, потому что их вздорность и никчемность перевешивает темная сущность иного плана. Проще говоря, есть персонажи и похуже.

Вот, например, как у родительницы Аполлинарии – этакая подчеркнутая бесцеремонность, абсолютно обесценивающая ее дочь. Ничто в ее жизни не может быть важнее, чем то, что маменьке потребовалось прокрутить мясо для котлет на мясорубке. Или разделать селедку. Или срочно сгонять за ванильным сахаром. Или развесить белье. Или очистить кошачий лоток. Иной раз мне хотелось записать все эти причины, чтобы швырнуть этот сгусток унизительного абсурда в лицо деспотичной мамаше. Ну почему все это нужно было обязательно затевать, когда Полли говорила по телефону?! И обязательно на самом важном месте… И почему Аполлинария с покорностью бегемота, которого били чайником в известной песенке, неизменно выполняла эти приказы, почему она не протестовала? Ведь здоровый бунт должен был произойти еще в незапамятные подростковые времена, а Полли уже близится сороковник, но она в своей семье словно восьмилетняя неуклюжая троечница… Что же, если ребенок не вписался в семейный план достижений, его можно гнобить? В конце концов, при всей своей нетрудоспособности, она не буйная, не бесноватая, не овощ, не маньяк и параноик-то легкий, без последствий. Старается зарабатывать свою копейку и заниматься любимым делом. Неужели нельзя хотя бы не мешать этому?! Хотя бы не подчеркивать, что единственный ее смысл в этом мире – это помощь в домашнем хозяйстве…

И ведь при всем этом Аполлинария с таким благоговением описывала праздничные семейные трапезы и невообразимые яства, как то: суп из семги на сливках, баклажаны «Имам в обмороке», всевозможные форшмаки, сациви и кулебяки… Я бы, вместо того чтобы умиляться этому желудочному изобилию, разгромила бы стол в праведной ярости, разорвав цепи родового рабства. Но Полли в этом случае упрятали бы в дурдом надолго, ей нельзя проявлять агрессию.

Какой бы ни была наша причудливая Аполлинария, мне за нее обидно. И пускай рвать прокрустовы семейные узы ей надо было лет двадцать назад. Но кто знает, что начинается раньше – болезнь или внушение о том, что ты болен. Твоя непригодность к самостоятельному бытию или внушение о том, что ты ни на что не годишься…

– …человек настолько капитулировал перед жизнью, что даже не мечтает о собственной семье! У него в голове какие-то причудливые формы размножения за огромные деньги… Ведь она, похоже, не верит, что это может получиться у нее естественным путем! – изливала я Леше пугающие открытия сегодняшнего дня.

– Ты опять сгущаешь краски. Вот если бы я был девушкой…

Какое пугающее начало!

– …то я бы обязательно побыл разок-другой суррогатной матерью! А что такого? Я вообще бы учредил клуб суррогатных матерей-волонтеров. Сейчас же модно делать бесплатно то, что раньше делали за деньги, почему бы и детей не порожать на общественных началах? Это же благое начинание! Пускай будет такое прогрессивное молодежное движение… Или общественная нагрузка! Например, осудили девушку на месяц общественно-полезных работ…

– А ты в курсе, великий реформатор, что беременность длится немного дольше?

– Это совершенно не важно, запишут как сверхурочные! То есть, понимаешь, если она опять нарушит закон, то ранее наложенным взысканием она уже отмотала срок… Представляешь, я же стану демографическим революционером!

– …И через несколько лет по стране будут маршировать рожденные твоей революцией гитлерюгенды.

– Вот всегда ты смотришь в сторону антиутопии. А может, я принесу счастье в семьи…

– Да. Крепкое тоталитарное счастье с северокорейским душком! Оно у нас уже когда-то было, ты не находишь?

– Ну а что там Аполлинария, наша неугомонная старая дева, затеяла? – оживился Леша, перейдя к любимому безмятежному зубоскальству. – Почему бы ей просто не найти кого-нибудь на сайте знакомств? Там можно не стесняться своего психического недуга, там все больные на голову!

– Со здоровыми головами нынче всюду напряженка. И вообще я на твоем месте не язвила бы – вспомни-ка свой прошлый матримониальный опыт! – огрызнулась я в защиту незадачливой подруги. – А на сайте знакомств она уже искала, ее осаждали юные жиголо. Она была так тронута, что их не смущает ее правдивый возраст. Я пыталась ей объяснить, что тут дело не в возрасте, а в достатке, и посоветовала ей огласить им размер пенсии по инвалидности, но она на меня надулась. Она даже мне однажды сказала, что… в обозримом будущем, когда в ее владение перейдут те самые бабушкины квартиры, она даже будет не против красивого и бедного мужчины младше ее…

– А некрасивого и бедного она не рассматривает? А бедного и старого? И вообще бедного и какого угодно?! То есть она не станет как Лида, которой сказал Митя – помнишь? – про Христа?!

Митя лет в шестнадцать однажды просил Лиду оставить на ночь Никиту, он же Некит, друга детства, с которым они припозднились, гуляя по Королёву: «Лида, ты же в церковь ходишь! Ты в Христа веришь?! Значит, ты должна пустить Некита на ночлег!»

В общем, пригвоздил.

У Лиды в ее убористо заставленной однушке было не прибрано, она гостей не ожидала и была не в курсе, что Некит переехал и ему далеко ехать до дома. Ей все это было некстати. И главное – Митя обычно исповедовал атеистический пофигизм, а тут вдруг вон оно что… Но не могла же она отречься от Христа ради сиюминутного удобства! Хотя прежде Христа здесь было ее извечное братское странноприимство. Некоторые люди задолго до узнавания Бога живут по заповедям. Думаю, это и есть настоящая вера. Сколько бы мне ни твердили о страхе божьем…

Словно почувствовав, что над ней сгущаются вопросительные тучи, в эфире объявилась Аполлинария.

– Я освободилась, – написала она в чате. – Мы прервались…

– Не томите! Кто же этот таинственный Марко?

– Это было давно. Это один… мой знакомый итальянец. Была у меня такая история. Я съездила тогда с тургруппой на