Реверс - Кейт Стюарт

— Поняла что, милая? — спрашивает Холли, и на меня устремляются любопытные взгляды.

— Всё, — выдавливаю я сквозь смех. — Но к черту всё. Viva la vida![120]

Я чокаюсь с каждым, глядя прямо в глаза, как меня учили, чтобы не накликать беду. Я делаю это намеренно, потому что еще одной мне просто не вынести. Сразу после тоста все опрокидывают жгучий напиток — все, кроме одного.

Мужчина с нефритовыми глазами.

Он смотрит мне прямо в глаза, и я вижу, как в его взгляде что-то темнеет. Лишь потом он медленно поднимает стакан и выпивает. Я отвожу глаза только тогда, когда Холли тянется за моим стаканом, чтобы долить. Я отказываюсь и вместо этого смотрю в окно — на проплывающий мимо пейзаж.

Оставшееся время, мой срок в Мексике я отсижу трезвой.

***

После прогулки мимо бесконечных гигантских бочек и нескольких часов, проведенных за изучением напитка, который я теперь искренне ненавижу, я поднимаю камеру и делаю панорамный снимок вокруг. Пока остальные явно достаточно «подпили» на дегустации, я съела столько тако, сколько, кажется, вешу сама.

Дэймон, щедрый засранец, каким он и является, в добавок ко всему заказал для нас пятерых романтический ужин на закате — финальный аккорд экскурсии.

Потому что израненным сердцам тоже нужно есть, верно?

Винокурня расположена на утесе и предлагает по-настоящему захватывающий вид для ужина. Терраса окружена такими же скалистыми выступами, а вдали открывается широкий обзор океана, над которым медленно опускается солнце. Наш круглый стол, освещенный свечами, стоит на аккуратно вымощенной площадке, вокруг ни души, одни пустые столики. Похоже, сегодня мы единственные, кто выбрал этот люксовый буфет и романтическую атмосферу.

Что, в общем-то, идеально сочетается с иронией, в которой мы все здесь тонем.

Атмосфера неожиданно спокойная: из колонок неподалеку тихо льется испанская гитарная музыка. Чрезмерно услужливый персонал продолжает каждые несколько минут менять блюда на буфете, будто обслуживает королевских особ. Я и сама ем как королева, заедая свои чувства и старательно избегая взгляда мужчины, сидящего напротив.

Пока я чувствую себя относительно защищенной в своем кресле, Дэймон служит нам живым буфером. Мисти, попыхивая вейпом, болтает с Холли у кирпичной стенки по пояс, ограждающей террасу. Я отключаюсь от разговора Истона с Дэймоном и просто молюсь, чтобы минуты этого приговора наконец истекли.

Уже почти уверенная, что переживу остаток вечера невредимой, я внезапно лишаюсь своей «зоны безопасности», когда Дэймон извиняется и встает, чтобы ответить на звонок. Он игнорирует мой умоляющий взгляд, поднимает палец, словно обещая «на минутку», и оставляет нас с Истоном вдвоем за столом.

Когда он уходит в сторону винокурни, чтобы поговорить наедине, я решаю, что Дэймон — олимпийский чемпион по предательству среди лучших друзей. Обязательно сообщу ему об обновлении его статуса при первой же возможности.

За сегодняшний день я уже пережила столько реальности, сколько способна выдержать, поэтому всё-таки поворачиваюсь к Истону и решаю заговорить, вместо того чтобы снова прятаться. Я ловлю его взгляд: он уже с любопытством смотрит на меня, пока солнце медленно опускается, окрашивая небо в оттенки розового и красного.

— Не так уж и ужасно, правда? — говорю я, делая еще один снимок. — Этот вид просто…

— Что «ты поняла»? — резко перебивает Истон, ледяным тоном.

— Прости? — переспрашиваю я, одновременно отправляя фотографию папе.

— Не притворяйся, — отрезает он. — Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Убери телефон и скажи мне, что ты поняла, Натали?

Я замираю. Он откидывается на спинку стула, поза расслабленная, почти ленивая, но взгляд выдает всё остальное. Это не просто интерес, это обвинение.

— Ладно, — говорю я наконец. — Я понимаю, что мы, по сути, поставили наших родителей ровно в такую же ситуацию, в какую сейчас попали сами.

— Я, блядь, так и знал, — усмехается он.

— Знал, что?

— Что ты оправдываешь наш развод.

— Нет, — спокойно отвечаю я и делаю глоток воды. — Никогда.

— Правда? — он хмыкает. — А выглядит именно так. Новости для тебя, Натали: огромное количество людей нормально общаются с бывшими. Ради детей. Ради семейных событий. Ради жизни.

Он бросает салфетку на тарелку. Кожаный браслет на его запястье на секунду приковывает мой взгляд, и только потом я позволяю себе посмотреть на него целиком — то, чего избегала с самого начала вечера. Его волосы стали длиннее, гуще, и теперь ложатся чуть выше воротника темно-синей льняной рубашки.

— Я бы сказала, что у нас всё было иначе, — отвечаю я. — Но спорить с тобой не буду. В любом случае, смысла разбирать это сейчас нет. Мы ведь этот вопрос уже закрыли. Верно?

Он усмехается коротко и без тепла.

— Еще как. Спящая красавица.

— Эй, — пытаюсь я защититься. — Мне не менее некомфортно, чем тебе. Но нам не обязательно набрасываться друг на друга.

— Это всегда было твоей фишкой, да, Натали? — резко отвечает он. — Ставить чувства всех вокруг выше своих собственных.

— Не надо, — предупреждаю я тихо, но твердо. — Я просто пыталась найти хоть какой-то смысл в происходящем. Это иронично и, возможно, даже заслуженно, если уж на то пошло. Но тебе не обязательно вести себя как мудак.

— Ну да, — огрызается он, — может, текила просто вытаскивает из меня худшее. — Он хватает стакан и делает глоток. — А может, это ты.

— Истон, пожалуйста, сбавь обороты, — прошу я, стараясь говорить спокойно. — Мы скоро уходим.

Я тревожно оглядываюсь, наш разговор становится всё горячее, но, к счастью, пока остается незамеченным.

— Я улетаю через два дня. Но если ты уже решил, что так будет лучше, я могу уехать раньше.

— Может, так тебе и стоит сделать, — его слова, брошенные с хирургической точностью, врезаются прямо в грудь. — Да, Натали. Именно этого я и хочу.

В горле вспыхивает пожар — настоящий, без сигнализации и шансов на спасение — когда он наклоняется ближе.

— Ой, прости, это было больно?

— Адски, — честно отвечаю я. — Доволен?

— Вполне, — сухо бросает он.

— Ну что ж, — говорю я холодно, — если тебе нужно причинять боль, чтобы чувствовать себя лучше, значит, ты своего добился.

— Господи, — он раздраженно проводит рукой по волосам, его ореховые глаза впиваются в меня. — Ты вообще умеешь разговаривать с людьми, а не просто вываливать на них свои выводы?

— Тебе это во мне когда-то нравилось.

— Нет, — отрезает он. — Вот это я и не мог в тебе вынести. Ты видишь людей насквозь. У тебя безупречное чутье на всех, кто появляется в твоей жизни.

Но когда дело доходит до тебя самой, ты становишься чертовски слепой к тем же самым вещам, которые могли бы