Реверс - Кейт Стюарт

— Я в полном сознании, Истон. И вижу тебя насквозь. Мне не нужна ничья помощь, чтобы понимать, что для меня правильно.

— Нет, — резко отвечает он и повышает голос. — С тобой сейчас бессмысленно разговаривать. Пойдем, Мисти. Мы уходим.

— Пять минут, — беспечно отвечает она и тут же снова погружается в разговор с Холли.

Я не сдерживаю короткий смешок.

— Она, похоже, отлично тебя чувствует. Поздравляю.

— Не будь мелочной.

— Тогда не будь мудаком! — шепчу я почти криком, а потом одергиваю себя. — Слушай, мне жаль, если эта ситуация тебя задевает. Я не хочу, чтобы всё стало хуже.

— Конечно, тебе жаль. Не дай бог тебе хоть раз позволить себе быть эгоисткой и сказать то, что ты на самом деле чувствуешь.

— Я слишком хорошо знаю, какие ошибки совершила, Истон. Я хотела сказать тебе это прошлой ночью, но ты не захотел меня слушать.

Он допивает остаток из бокала и резко отодвигает стул, поднимаясь.

— Ты не хотел развода.

Его взгляд мгновенно впивается в меня.

— В тот день, когда ты пришел ко мне с книгой, ты хотел, чтобы я тебя остановила. Я не спросила, почему ты так и не подписал документы, потому что была слишком погружена в свою боль и злость, чтобы осознать, что мы всё еще женаты. Но ты это знал. Ты хотел, чтобы я тебя остановила. Хотел, чтобы я сказала тебе, что ты ошибаешься.

Он медленно опускается обратно на стул и закидывает локоть на спинку.

— И какой в этом смысл?

— В том, что я не сплю. Я не делаю вид, что мне всё равно, и не прячусь за неведением. А вот ты — да. И так было с того самого момента, как ты увидел меня прошлой ночью. Ты не хочешь слышать мою правду, и я знаю почему. Ты боишься ее. И поверь, чем больше мы это подтверждаем, тем страшнее становится и мне тоже.

Его ноздри раздраженно раздуваются, но я не останавливаюсь, чувствуя, как в груди поднимается дрожь от ясного понимания: другого шанса у меня может не быть.

— Я понимаю, почему ты так поступаешь. И я знаю, что в этом есть моя вина. И это больно до чертиков, — я сглатываю. — Я знаю, что мое извинение давно запоздало, но… — я пожимаю плечами. — Я просто взяла страницу из твоей собственной книги. Жесткой. Прямолинейной. Потому что, давай честно, ты всё еще ты, а я всё еще я. И сейчас ты ведешь себя как лицемер. Ты по-прежнему считаешь, что беспощадная честность — лучший способ решать любые вопросы, но мою честность слышать больше не хочешь. Скажи мне почему, Истон?

Его лицо каменеет.

— Ты была пьяна.

— Я не пила уже пять часов, — отвечаю я. — Так что давай проверим твою теорию, ладно?

Он внимательно изучает мое лицо, настороженный.

— Натали…

— Зови меня Красавицей, — резко обрываю я, чувствуя, как глаза наполняются слезами. — Мне так больше нравится. Потому что именно с ней ты сейчас разговариваешь. Точнее — с той, которую ты отказываешься слушать.

Он неловко ерзает, а я, наконец, позволяю себе смириться с тем, что будет дальше.

— Вот тебе новость, Истон. Вопреки тому, во что ты веришь, грубая, беспощадная честность — не лучший способ вести себя в любой ситуации. И уж точно не самый смелый. Есть разница между тем, чтобы быть смелым — готовым встретить и выдержать боль или опасность — и тем, чтобы быть неуместным, то есть говорить то, что не подходит моменту и обстоятельствам.

Я вызывающе приподнимаю подбородок.

— И сейчас я стараюсь быть смелой, а не неуместной. Потому что неуместным было бы признаться, что я всё еще полностью, безусловно и окончательно люблю тебя, в то время как ты находишься в романтической поездке в Мексике со своей девушкой!

Ноздри Истона резко раздуваются, и я замечаю, как вокруг начинают оборачиваться головы. Избитое сердце подталкивает меня вперед, и я мысленно готовлюсь к удару.

— Ты хочешь правды? Хочешь беспощадной честности? Тогда вот она. Последние два дня я сижу на пляже и захлебываюсь одним осознанием: полюбив тебя, я впервые увидела свой самый большой страх, а потеряв — оказалась вынуждена в нем жить. И теперь любая жизнь без тебя ощущается как компромисс.

Меня накрывает страх от того, что я делаю, но я не могу остановиться. Истон смотрит на меня с каменным, беспощадным выражением лица. Раньше оно бы меня испугало. Но теперь — нет.

— Ты правда думаешь, я не знала, от чего отказываюсь, когда отпустила тебя? — говорю я. — Я была смелой, Истон. Смелой настолько, чтобы выдержать боль и осознание того, что я потеряла с тобой то единственное, что заставляло меня чувствовать себя по-настоящему живой. Я каждый день живу с мыслью, что не должна была позволить тебе уехать той ночью, не сказав, что люблю тебя, что мне жаль и что я хотела бы поступить иначе. И я буду жалеть об этом завтра, послезавтра и каждый гребаный день до конца своей жизни — вот это и есть смелость.

Холли резко шепчет мое имя у меня за спиной и тянет меня за руку, но я вырываюсь. Две слезы срываются и катятся по щекам, а взгляд остается намертво прикованным к Истону.

— А вот что было бы неуместно, так это признаться, что я так и не переспала с тем квотербеком, потому что ты был последним мужчиной, который прикасался ко мне по-настоящему, и единственным, которого я когда-либо снова захочу… потому что, несмотря на всё, что произошло, я оставалась верной!

Глаза Истона расширяются. Я бью ладонью по столу и наклоняюсь вперед.

— Так что можешь продолжать делать вид, будто между нами больше ничего нет. Но ты и я оба знаем: любовь, которую мы чувствуем — которую всегда чувствовали, — никуда не делась. Как ты сам говорил, история наших родителей — не наша. Но в одном она всё-таки наша. Потому что, как и у них, наша любовь вне времени.

Мой голос ломается. Эта правда дается тяжелее всего.

— И, если ты хочешь, чтобы я замолчала, тебе придется заслужить это своим первым ложным словом в мой адрес. Скажи мне, что я во всем ошибаюсь!

Нестерпимо густое напряжение сгущается в воздухе. Тишина тянется так долго, что ее в конце концов прерывает приглушенный всхлип. Взгляд Истона не отпускает меня, пока Мисти, зажав ладонью рот, срывается к зданию.

— О, смотри, — я дергаю головой в ее сторону, и виноватые глаза Истона следуют за движением. — Еще одна жертва политики беспощадной