Игра похоти: Искушение - Хейзел Райли

И это правда. Иногда они приходят со мной на матчи и болеют не менее яростно, чем я. Арес с почти достойной восхищения самоотдачей и нецензурностью оскорбляет соперников, когда те фолят. Хейвен всегда первой — вместе со мной — вскакивает на ноги, когда мяч залетает в корзину. Хайдес сдержаннее: молча наблюдает с лёгкой улыбкой на губах. Лиам орёт и подпрыгивает, хотя до сих пор толком не разобрался в правилах игры.

Больше мы ничего не говорим. Тишина пропитана тоской и лёгкой грустью, которая не всегда причиняет боль. Иногда грусть необходима, и нужно терпеливо принять её и оставаться с ней до тех пор, пока она сама не будет готова тебя отпустить.

— Думаю, время пришло, — говорю я спустя бесконечные минуты, опускаясь на колени на блестящий паркет.

Я снимаю футболку «Бульдогов», и глаза Локи слегка расширяются. Он приоткрывает рот.

— Прямо здесь, на баскетбольной площадке? Ладно… довольно адреналиново, должен признать.

Он начинает расстёгивать молнию толстовки.

Я расхохатываюсь и останавливаю его.

— Нет, нет, нет. Я бы не отказался, но речь не об этом.

Локи одаривает меня озорной ухмылкой, которая тут же сменяется любопытством, когда я поворачиваюсь к нему боком.

На правой стороне рёбер у меня новая татуировка. Она всё ещё закрыта прозрачной защитной плёнкой — я сделал её всего несколько часов назад, — но надпись прекрасно видна. Простой шрифт, заглавные буквы.

МЫ БУДЕМ СМЕЯТЬСЯ НАД ЗОЛОТЫМИ БАБОЧКАМИ.

Локи знает историю этой фразы Шекспира. Я рассказал ему однажды вечером вроде этого, когда мы лежали на полу баскетбольной площадки, словно в мире не существовало тысячи более удобных мест. Я рассказал, что она значила для Шекспира и его героев. И рассказал, что она значит для меня и Афродиты.

Мы будем смеяться над золотыми бабочками. Будем смеяться над болью. Будем смеяться над мимолётным и суетным. Будем смеяться над страданием. До слёз.

Потому что я отказываюсь плакать только из-за грустного и смеяться только над хорошим. Я отказываюсь раскладывать свои эмоции по отдельным ящикам, поэтому буду смеяться над болью и плакать от радости. Буду смеяться от радости и плакать от боли.

Я буду смеяться, когда мне будет не хватать сестры.

А иногда буду и плакать.

Именно так я хочу прожить свою жизнь.

Чувствуя всё до самого конца.

Локи смотрит на чёрную надпись с лёгкой улыбкой, протягивает руку и касается её кончиками пальцев.

— Она прекрасна.

— Спасибо, потому что никаких отрицательных отзывов я всё равно не принимал бы.

Он наклоняется и оставляет поцелуй у меня на боку. Прикосновение его мягких губ к коже посылает по телу приятную дрожь, и руки покрываются мурашками.

Я хватаю его за ткань толстовки и подтягиваю выше, чтобы наши лица оказались напротив друг друга.

— Кстати, насчёт того твоего недоразумения минуту назад…

Я ещё не успеваю добраться до его губ, как нас окликает чей-то голос:

— Блэкфорд и Лайвли, сколько раз мне ещё заставать вас за поцелуями в моём спортзале и напоминать, что трахаться здесь нельзя?

Я резко оборачиваюсь и вижу тренера Моргана. Высокий мужчина с седыми волосами и огромной любовью к футболкам-поло стоит в дальнем конце зала, скрестив руки на груди.

— Нам пора, — шепчу я Локи.

— Я вас обожаю, ребята, вы это знаете, но мне нужно закрывать зал. Целоваться можете и снаружи. — Он указывает на входные двери.

Я повторяю его слова Локи, который тихонько посмеивается и торопится собрать вещи. Он бросает мне футболку, я натягиваю её обратно и быстрым шагом направляюсь к выходу.

Тренер Морган останавливает Локи, чтобы похлопать его по плечу. Он от него без ума, и я знаю, что вслух он этого никогда не признает, но уверен: Локи — его любимый игрок. И я так же уверен, что с самого первого дня после его ухода Морган ждал и надеялся, что тот вернётся в команду.

— Ты отлично сыграл.

— Спасибо, тренер.

Морган — один из немногих людей, рядом с которыми Локи чувствует себя достаточно комфортно, чтобы пользоваться голосом.

Потом тренер переводит взгляд на меня и притворно фыркает.

— А ты, Гермес, прекращай орать про победный секс и победные минеты.

Я ему подмигиваю.

— Вон отсюда. Живо!

Оказавшись в коридоре, я беру Локи за руку и тащу за собой, в первое же укромное место, где нам никто не помешает. Но далеко уйти мы не успеваем: он останавливает меня, прижимает к ближайшей стене и целует.

Мы целуемся, переводим дыхание, смеёмся — и начинаем снова.

А я могу думать только о том, насколько прекрасна нормальность.

Потому что нормальная жизнь — не значит скучная.

Ни одна жизнь не бывает скучной, если рядом с тобой исключительные люди.

ЭПИЛОГ: ПОЛНЫЙ СТАКАН

Два с половиной года спустя

Если уж совсем честно, в мире существует множество типов людей.

Гермес был уверен в этом уже очень давно.

Типов людей бесконечно много, и так или иначе — из-за самой природы жизни, её неожиданностей, прекрасных вещей и боли, внезапных поворотов и тупиков, заставляющих нас менять направление, — мы в итоге успеваем побывать каждым из них.

Даже Шекспир говорил: «Я принимаю мир таким, каков он есть: сценой, где каждый играет свою роль».

Так и мы. День за днём мы превращаемся в разные версии самих себя, пока наконец не находим ту, которую способны полюбить.

Иногда мы главные герои, иногда — второстепенные персонажи. Порой мы безупречные герои, принимающие правильные решения, а порой — антагонисты, даже в собственной истории. Бывает, мы забываем реплики из сценария, становимся обычной массовкой или дублёрами, которым наконец выпал шанс выйти на сцену. А можем и вовсе оказаться просто зрителями в зале.

Но одно можно сказать наверняка: роль найдётся для каждого, и она всегда непредсказуема. Потому что на огромной сцене под названием мир мы не одни. Каждая встреча определяет и то, какую роль нам предстоит сыграть. Мы сталкиваемся с другими, заражаем друг друга собой и превращаем это великое представление под названием жизнь в настоящий сложный, завораживающий бардак.

В тот майский день, например, Гермес главным героем не был.

— И где, мать их, Коэн и Макака? — воскликнул Арес, оглядывая толпу студентов. — Только не говорите мне, что они даже в такой день где-то свалили трахаться.

Кампус был забит людьми в мантиях: кто-то уже рассаживался на белых стульях, расставленных прямо на траве, другие стояли и болтали, переходя с места на место, чтобы поздороваться с друзьями и однокурсниками.

В то майское воскресенье в Йеле отмечали