Игра похоти: Искушение - Хейзел Райли

Голубые радужки затуманены влагой, но ни одна слеза не падает.

Он кивает себе за спину, в сторону Аполлона и моей матери.

— Хочешь остаться дома, спокойно? Или прогуляться?

Мой взгляд останавливается на Аполлоне.

И остаётся там, кажется, целыми минутами.

Гермес не торопит. Ждёт, пока я снова найду слова и отвечу.

— Хочу немного размять ноги.

Аполлон резко поднимает голову.

— Я пойду с тобой.

— А я останусь здесь с мамой Эльпидой, — возражает Герм, подходя к ней на диване. — А вы идите. Вдвоём.

Аполлон ждёт, будто вовсе не уверен, что я соглашусь.

Когда я киваю, он ласково касается маминого плеча и тут же идёт к выходу, чтобы придержать мне дверь.

В саду, хоть он и совсем маленький, остальные Лайвли расположились прямо на неухоженной траве.

Кто лежит.

Кто сидит.

Кто свалился на кого-то сверху целой кучей.

Дионис использует Посейдона и Ареса как персональный шезлонг и, заметив мой любопытный взгляд, кривится.

— Костюм сшит на заказ. Слишком дорогой, — объясняет он, указывая на тёмно-синий комплект.

Никто не задаёт вопросов, когда мы с Аполлоном выходим за калитку и начинаем идти.

Я сама ищу его руку и переплетаю наши пальцы.

Стоит нам коснуться друг друга, как его плечи опускаются и поза становится заметно расслабленнее.

Последний настоящий разговор между нами состоялся, когда мы думали, что он умрёт.

После той ночи, хотя мы и жили под одной крышей, обменивались лишь самым необходимым.

Я — потому что у меня не было сил даже думать.

Он — потому что хотел дать мне возможность прийти в себя.

— Как ты? — спрашивает он.

— Не знаю, — признаюсь. — Во мне всё вперемешку. Я счастлива, что вы рядом. И мне больно, потому что брата больше нет.

Он вздыхает.

— Понимаю.

— Прекрати, Аполлон, — одёргиваю его я, внезапно слишком холодно.

Он останавливается на полушаге, потом снова идёт.

— Что я сделал?

— Тебе нужно перестать чувствовать себя виноватым.

Я уже знаю его. Знаю, что последние несколько дней он не пытался со мной заговорить не только потому, что хотел дать мне время пережить горе, но и потому, что боялся: я виню его в смерти Тима.

Его кадык дёргается. — Лав…

— Ты должен сожалеть только о том, что он умер, а не о том, что умер вместо тебя, — обрываю я. — Я не хочу, чтобы ты мучил себя чем-то ещё. И, чтобы всё было предельно ясно: он погиб, спасая вас всех, а не только тебя. В том числе и меня. Поэтому, прошу, не наказывай себя.

— Я всеми силами пытался не подпускать их. Он застал меня врасплох, когда я уже решил, что они сдались и оставят меня там.

— Я знаю. Я так и представляла. Это была его работа, Аполлон. Он был там, внизу, с вами не потому, что был вашим другом и хотел составить вам компанию. Он был там по заданию ЦРУ. Его задачей было спасти ваши жизни любой ценой. В том числе ценой собственной.

Он не отвечает на мой взгляд, смотрит прямо перед собой и сглатывает. — Ты уверена, что однажды не проснёшься и вдруг не возненавидишь меня?

Я останавливаюсь, поворачиваюсь к нему и приподнимаюсь на носках. Беру его лицо в ладони и прижимаюсь лбом к его лбу. Закрыв глаза, вдыхаю его запах — наконец-то он снова рядом.

— Если бы там, внизу, с вами была я вместо Тимми, я поступила бы точно так же, — шепчу. — Если бы там была я, вы с Хайдесом оказались бы достаточно сильными, чтобы стащить меня с той клетки и не дать мне это сделать. А потом я вернулась бы к начальству без одного из вас, с тяжестью от того, что потеряла человека и провалила операцию. Аполлон, — отчётливо произношу его имя, — я сделала бы тот же выбор, что и мой брат. Нас для этого готовили, понимаешь? Я рада, что он умер? Нет. Ни черта. Но я никогда не стану винить никого из вас за то, что вы выжили благодаря ему, ясно? Никогда. Я всегда буду оплакивать брата и всегда буду благодарна за то, что вы живы.

Это такой сложный клубок чувств, что мне самой трудно облечь его в слова. Всё просто и одновременно невыносимо сложно.

Через несколько секунд Аполлон кивает. — Я понял. Прости.

— Тебе не за что извиняться.

— Сегодня ты не должна думать обо мне, о моём чувстве вины или о том, как меня утешить. Ты должна думать о себе, о нём, о своей матери…

— Это я начала этот разговор, потому что сама хотела, Аполлон. Этот день — о Тиме и обо всех людях рядом с ним, которым сейчас больно. Он не принадлежит только мне и маме. Он наш.

Два ярких зелёных глаза изучают меня, будто я — какое-то невероятное научное явление, которого мир ещё никогда не видел. — Как у тебя получается быть такой невероятной? Такой взрослой? Такой сильной и при этом такой чуткой?

Я едва улыбаюсь. — Пообещай мне то же, что пообещал Герми.

— Зная моего брата, он вполне мог пообещать тебе клубничные презервативы с блёстками. Придётся уточнить.

Он снова заставляет меня улыбнуться. — Пообещай, что не уйдёшь. Что у нас будет столько времени, сколько мы захотим. Мне нужны Гермес и ты больше, чем кто-либо ещё на этой планете. Мне нужно…

Он заставляет меня замолчать поцелуем. Его мягкие тонкие губы врезаются в мои. Он целует меня с той же осторожностью, с какой держат в руках хрустальную вещь стоимостью в миллионы.

Аполлон на вкус — всё правильное, что есть в этом мире. Всё, что я люблю.

Первым отстраняется он и тяжело дышит мне в губы, пытаясь отдышаться.

— У тебя не будет ни одного грустного дня, Лав, — шепчет он хриплым, полным любви голосом. — Таких дней в твоей жизни просто не будет. Может, будут дни дождя и гроз, конечно, но даже в них ты будешь счастлива. Я обещаю тебе все счастливые дни, какие только существуют, — от сегодняшнего и до самого конца.

Сегодня я вообще не способна перестать плакать. Неважно, от боли или от счастья.

Он окончательно добивает меня, проводя большим пальцем по моей щеке и даря мне маленькую улыбку. У уголка губ появляется ямочка.

— Ты останешься со мной?

— На всё время мира, если захочешь.

— Оно у нас правда есть?

Аполлон поднимает лицо к небу над нами — ясному голубому, лишь кое-где тронутому пушистыми облаками. — Кто-то там, наверху, подарил его нам. И я всегда