Игра похоти: Искушение - Хейзел Райли

Аполлон начал качать головой с таким выражением лица, будто сам мог умереть передо мной от боли.

— Мы пытались его спасти.

Мне следовало сохранять профессионализм: я всё ещё находилась там как агент, операция ещё не была завершена.

Вместо этого я побежала.

Они сразу бросились следом, но не стали останавливать. Я пересекла пляж, нырнула между деревьями острова, потом пошла по дороге, которая, как нам подтвердили, вела к Пандоре. Добравшись до люка, я рухнула на колени и заплакала. Все встали вокруг меня, а Гермес первым опустился рядом и обнял.

Я кричала, пока горло не начало гореть, пока не стало не хватать воздуха.

Кричала имя брата.

Умоляла вернуть его мне.

Я тоже никогда не винила их, но говорить ни с кем не могла.

Единственным человеком, с которым я разговаривала, стал психолог, к которому меня фактически заставило ходить само ЦРУ. И, думаю, ходить к нему придётся ещё много лет.

Я вернулась в Ираклион, к маме, и заботилась о ней. По ночам, укладывая её, я ложилась рядом, поворачивалась спиной и молча плакала.

Аполлон и Гермес оставались со мной каждый день.

Они заняли комнату, которую мы делили с Тимосом, и улеглись на две слишком короткие для них кровати. Аполлон готовил, Гермес ходил за продуктами, следя, чтобы у нас ничего не заканчивалось, и ни разу не нарушая мамино горе.

Никто никогда не требовал от меня разговаривать с ними или объяснять, что я чувствую.

Даже когда я садилась с ними за стол и мы ели вместе.

Даже когда выходила во двор и устраивалась на сухой траве.

В такие моменты рядом ложился Гермес, не произнося ни слова.

Он ждал, пока заговорю я.

Пока сама не захочу.

Просто оставался рядом, словно говоря:

«Я здесь».

Они ушли только сегодня утром — забрать нарядную одежду, которую остальные привезли для них и оставили в гостинице.

Вся семья, до последнего человека, сняла номера здесь, в Ираклионе. Они были рядом, но держались на расстоянии, уважая моё горе.

Единственная, кого нет, — Рея. Её арестовали.

Она признала вину без единого возражения.

Я сделаю всё, что смогу, чтобы ей помочь, хотя положение почти безнадёжное.

По мере приближения начала службы приходят и другие люди.

Их немного. У Тимоса было не так много друзей — в основном солдаты и коллеги из ЦРУ.

Мы молча ждём, и когда церковные двери снова распахиваются, я знаю, что это она.

Его гроб.

Военные несут его к алтарю. Сверху лежит флаг Соединённых Штатов Америки, почти полностью закрывающий белое дерево.

Первым говорит командир последней операции, Адам Коннелли.

Я почти не вслушиваюсь.

Обычные фразы, которые звучат на похоронах агентов. Хвалят службу, мужество, преданность делу. Я смотрю, как он шевелит губами, рассказывая, каким хорошим человеком был Тимос, насколько ценным агентом оставался для подразделения, как смело пожертвовал собой ради гражданских и отдал жизнь работе, которую ему поручили.

Я не двигаюсь.

Только моргаю и слежу, чтобы продолжать дышать.

Не слушаю службу.

Не слушаю слова священника и его молитвы.

Следовало бы, но всё кажется настолько нереальным, что, может быть, если я просто буду это игнорировать, окажется, будто ничего не происходило.

Я уже бывала на похоронах коллег, погибших при исполнении.

Плакала от горя, и каждый раз это сильно меня задевало.

Но сегодня…

Сегодня всё иначе.

Мы говорим о моём Тимми.

О моём старшем брате.

Когда Гермес наклоняется ко мне, я вздрагиваю. Медленно замечаю, что все взгляды обращены именно на меня. Священник у алтаря смотрит с мягкой, ободряющей улыбкой. Прочищает горло и повторяет фразу, которую я, видимо, пропустила.

— Сестра Агапи сыграет кое-что для Тимоса.

Точно.

Гермес и Аполлон отодвигаются, давая мне пройти.

Стук моих каблуков разносится по церкви, пока я иду к пианино, стоящему прямо напротив нашего ряда, слева.

Меня спрашивали, хочу ли я произнести речь о брате.

Я не смогла.

Знала, что не сумею.

И точно так же знала, что Тим предпочёл бы, чтобы вместо слов я сыграла для него.

— Сейчас я сыграю композицию, которую написала для брата ещё ребёнком. После смерти папы я бросила музыку и пианино. Я обещала Тиму, что однажды снова для него сыграю… Вот мы и здесь. Надеюсь, это всё равно считается. И что он услышит.

Глаза наполняются слезами.

Я быстро проглатываю их.

— Она называется «Песня Тимми».

Глубоко вдыхаю.

Потом ещё раз.

Подношу руки к клавиатуре и держу их там, в воздухе.

Подушечки пальцев едва касаются белой поверхности, и стоит мне опустить указательный палец, чтобы взять первую ноту, как через меня будто проходит электрический разряд.

Я резко отдёргиваю руку.

Как от боли.

Никто не произносит ни слова, но я чувствую на себе взгляды всех присутствующих.

Осознание случившегося снова обрушивается на меня и выбивает воздух из лёгких.

Внезапно я больше не помню нот единственной сонаты, которую написала за всю жизнь.

Самой важной.

Поднимаю голову к скамьям, и мой взгляд встречается с глазами мамы, Гермеса и Аполлона — тех, кто сидит ближе всего.

Кажется, они понимают.

Оба Лайвли одновременно поднимаются и подходят ко мне, не устраивая из этого никакого представления.

Аполлон встаёт у меня за спиной.

Гермес занимает свободное место на банкетке.

— Лав, — шепчет последний.

— Не знаю, смогу ли.

— Мы с тобой, — настаивает он, и два голубых, как море, глаза приковывают меня к месту, внезапно наполняя спокойствием. — Мы все здесь, рядом. Тебе нужно время? Подождём. Не хочешь играть? Проводим обратно на место. Хочешь сыграть ужасно, потому что ты разбита? Всё равно будем аплодировать. Просто знай: что бы ты ни выбрала, ты не одна.

Я так сильно люблю этого парня, что словами не объяснить. Внутри поднимается глубокая благодарность. И не только за то, что он сейчас сказал. Я благодарна ему за то, что он вообще существует, что он здесь со мной и все эти дни терпеливо принимал моё молчание.

В нём так много от Афродиты. Когда я думала, что потеряла подругу, я познакомилась с её близнецом, который заполнил огромную часть пустоты, оставшейся после неё.

Может быть — только может быть — и я сумею заполнить пустоту, которую оставляет после себя мой брат. Может, единственный способ принять это и хоть немного уменьшить боль — праздновать его жизнь.

Последний толчок даёт рука Аполлона, которая ложится мне на плечо и слегка сжимает. Тепло мгновенно растекается по телу, и я закрываю глаза, чтобы хотя бы немного им насладиться, несмотря на то что все