Камеристка - Дина Зарубина

Сирота при живом отце. Новенькие слуги всегда спрашивали, кто я такая. Спрашивают работу, как с прислуги, а кушаю в столовой, как леди. Падчерица. И этим все сказано.

Что до моего обучения, то на самом деле мне очень повезло.

Правда, своим везением я не стала хвастаться, иначе мачеха запретила бы ходить в храмовую школу. Но ей нужна была грамотная помощница! Вести счета, записывать и принимать белье у прачки, заполнять счетные книги, ревизовать кладовые.

Патер Корелли, который учил бедноту письму и счету, давал мне книги. Самые разные. Спрашивал о прочитанном, беседовал, развивал мой ум. Жалел. Или просто умирал от скуки, вдалбливая несносным шалунам знания, которые им не были нужны. Мы с ним и географию, и историю, и экономику проходили. Даже иртайский язык. Я говорила не бегло, с большими ошибками, но понимала почти все.

Мачеха считала меня очень богобоязненной, раз я ежедневно в храм бегаю и патеру помогаю. Запретить не могла. Но я отдыхала в храме. Долго ли смахнуть пыль с реликвий и налить масла в лампады? Остальное время мы разговаривали и пили малиновый взвар. Родной бы отец так со мной занимался, как патер. Но последние годы папенька стал крайне ленив и толст. Кроме собак, лошадей и еды его ничего не интересовало. Думаю, встреть он меня случайно в коридоре с корзиной белья, то и не признал бы.

— Это она, она! — Рута визжала вдохновенно, указывая рукой на платье, подготовленное к выходу. Голубое с оборками, с белыми бантами и кружевами

Я ахнула. Ведь буквально полчаса назад отнесла чистое, отглаженное платье в спальню Руты. И никакого багрового пятна на нем не было!

Мачеха пальцем поддела густое вещество поднесла к носу.

— Варенье, — резюмировала она. И размахнувшись, вдруг дала Руте затрещину.

Рута квакнула и выпучила глаза. Я тоже удивилась. Оказывается, мачеха отлично знает, кто испортил платье?

— Кончай свои выходки! — Прошипела мачеха. — Внизу жених ждет! Быстро надевай зеленое в складку! И марш в гостиную!

Рута с обиженным сопением полезла в шкаф за платьем.

— Забери этот кошмар, — устало распорядилась мачеха. — Замой быстренько.

— Содой и уксусом, от краев к центру, — кивнула я, подхватывая платье.

— И не скреби ткань щеткой, повредишь волокна. Это астанский шифон-бархат, очень нежная ткань.

— Да, матушка.

— Потом надень что-нибудь приличное и тоже спустись в гостиную.

— Я?!

Мачеха кинула взгляд на столик в недоеденным Рутой полдником — блинчиками с вареньем и вздохнула.

— Ты меня слышала?

— Да, матушка. Я сейчас.

Спорить дураков нет, матушка сейчас Руту пропесочивать будет за испорченное платье. В кои-то веки не мне досталось. Ну и хорошо.

Что же мне надеть? А, есть оранжевое платье с коричневыми лентами, тоже мамино. Мама была высокая и худая, а мачеха приземистая и полная, так что на сундук с нарядами никто не претендовал. Они, конечно, давно из моды вышли, но сшиты были отлично и из дорогой ткани. А что немодные, так это только дамы сходу определят, не мужчины. Когда они в моде разбирались? Где там талия и какие рукава, они и не замечают.

Пока раздумывала, быстро отмыла пятно. Зачем Рута пакость мне хотела сделать? По привычке? Из врожденной вредности, не иначе. Или рассчитывала, что мачеха меня накажет и в гостиную меня не позовут? Интересно, отец-то хоть помнит, что у него имеется дочь?

Накинув платье на веревку, помчалась переодеваться. В гостиную, так в гостиную, посижу в уголке, глазами похлопаю. Заодно посмотрю на Рутиного жениха.

Жених был… Наверное, в молодости он был красив. Высок, строен, широкоплеч. Но сейчас это была заплывшая салом огромная глыба. Я попыталась подсчитать на глаз, сколько из него можно было выкроить Рут. Получилось шесть или даже шесть с половиной. Гродетуровый[1] камзол, белая рубашка, бархатный кафтан. Но на кафтане засаленные обшлага и клапаны карманов, плохо замытые пятна на груди. Рубашка плохо отглажена и отвратительно накрахмалена, вместо задорного пышного жабо — жалкие, обвисшие тряпочки. Граф Эрнан Левенгро либо совершенно распустил слуг, либо не имеет достаточно денег на вышколенную прислугу. Я бы его камердинера уволила.

Теперь я начала рассматривать лицо графа. Несомненно, когда-то он производил впечатление. Сейчас овал поплыл, нос испещрили красные прожилки, складки уродовали щеки, под глазами мешки. Давно не мытые светлые кудри падали на плечи, усеивая их перхотью. А на макушке светлела заботливо прикрытая прядями плешь. Лысеющие мужчины правда уверены, что никому не видны их жалкие ухищрения?

Граф пьет, и пьет сильно. Он неопрятен и груб. На секунду мне стало жаль Руту.

Не хотела бы я оказаться во власти такого мужчины. Сразу видно, что он жесток, капризен, властен до деспотизма. Я у такого даже служить бы не захотела. Видно, что Рута ему абсолютно безразлична, ему нужно только ее приданое. Он с трудом терпит ее светское щебетание, и не затыкает только из-за присутствия родителей.

Если Рута рассчитывает на блеск столичных балов, приемы и роскошные платья, она будет разочарована. Сразу после свадьбы он отправит ее в замок и будет наезжать пару раз в год делать детей. А приданое размотает на карты, кости, охоту и вино. А Рута и сейчас несносна, беременная станет вдвое невыносимей.

Мужчины удалились в курительную. Папенька похвастался новым сортом сигар.

— Перестань пялиться на моего жениха! — Рута вскочила и уже стояла передо мной, сжимая кулаки. — Если ты рассчитываешь на его внимание…

— Заткнись, дура! — пошипела мачеха тихо, но явственно. — Придержи язык!

Рута изумленно захлопала ресницами. Второй раз получить отповедь?!

— Но, маменька!

— Хочешь предстать перед будущим мужем склочной ревнивой идиоткой?

Рута не хотела. Но глазами сверкнула многообещающе.

— Мирандолина поедет с тобой в замок. Экономкой. Граф согласился. — Сообщила мачеха.

— Но, мама! Я не хочу ее видеть! — взвилась Рута. — Она нам никто! С какой стати…

— Кажется, я поставила не на ту лошадь, — пробормотала мачеха, отводя взгляд. — Дитя мое, я желаю тебе самого лучшего. Все эти годы я растила из Миры умелую и искусную помощницу.

Рута сморщила нос.

— Ты тотчас же прекратишь ребяческие глупости! — надавила мачеха. — Мира позаботится о твоем благополучии, комфорте и о подобающем обслуживании.

А меня-то и забыли спросить! Прислуживать ломаке, лгунье, просто подлой девке? Которая не питает ко мне никаких добрых чувств? Хорошо, что выучка сказалась: в лице я не изменилась.

— Она принесет клятву у домашнего алтаря! — пообещала мачеха, а я напряглась. Это что еще за новости?

— Все равно ее со