В тени эмира. Шрамы на песке 1 - Ирэн Блаватская

необузданной, сумасшедшей страсти, которые пугали меня, душили и лишали воли.

Свобода — грустная улыбка едва коснулась губ. — Эта глупая, навязчивая идея

заслонила собой все остальные мысли и желания, еще не понимая, что яд твоей любви

капля за каплей уже проник в меня, течет по моим венам и неторопливо

распространяется по всему телу… что я уже больна… больна тобой… и эта болезнь

неизлечима…

Как же я мечтала вернуться в свой дом, на родную землю, но как же поздно я осознала,

что мой дом только там, где ты, рядом с тобой, а другого мне не надо… и только с

тобой я смогу быть по-настоящему счастлива, как, возможно, ни с кем и никогда уже не

буду… но, к сожалению, мое счастье оказалось слишком скоротечным, и в твоей жизни,

как и в твоем сердце, не оказалось места для меня… Это был только твой дом, и он так

и не стал нашим.

Возможно, я сама виновата в этом… как и в том, что потеряла все. Очевидно, что другая

женщина, удачливее и счастливее меня, займет это место возле тебя, руку которой ты

возьмешь в свою сильную руку, назовешь своей любимой… и поведешь по жизни вместе с

собой… — опять что-то больно кольнуло в груди, как будто сердце чем-то острым

пронзили насквозь. — А я… Я навсегда уберусь в свою сырую, дождливую Англию, войду в

свой привычный мир, снова стану светской дамой из общества, буду одеваться по

европейской моде… но как вылечиться от тебя? Как вытравить тебя из сердца? Как

забыть твои руки, ласки, ночи, полные любви и страсти?

Как продолжать жить и делать вид, что ничего этого не было, тщательно скрывая за

бесстрастной оболочкой свою неутихающую боль… И с горечью осознавать, что все самое

лучшее, что могло произойти со мной, — уже произошло, что оно неразрывно связано с

тобой и навсегда осталось в прошлом?

А может, просыпаясь промозглыми, холодными ночами в полном одиночестве, буду внушать

себе, что ты всего лишь мой сон, мираж, что я придумала тебя — все было слишком

хорошо, чтобы быть правдой… Опять это «слишком» — грустно пронеслось в голове. — С

тобой всё «слишком»… Слишком мудр и безрассуден... Слишком холоден и горяч… Слишком

любила и без остатка отдалась своим чувствам… Слишком любил, но твоя любовь

оказалась как смерч — бесконечно яркой, страстной и разрушительной — и оставила во

мне лишь вечную боль в груди и зияющую, страшную пустоту.

Природа разбушевалась не на шутку: огромные черные волны с жутким ревом бились о

берег, накрывая собой все, что встречали на своем пути. Дождь усилился и исступленно

барабанил по крыше, мощный ветер, дико завывая, разгонял капли дождя и с силой

трепал мокрый флаг… Несколько моряков побежали в сторону трапа, чтобы поднять его и

подготовиться к отплытию. Экипаж судна занял свои позиции и был готов к выполнению

поставленных задач. И только она все еще находилась в состоянии прострации и, боясь

окунуться в реальность, напрасно тешила себя призрачными надеждами.

И вдруг, сотрясая воздух, пароход прогудел во второй раз.

Снова острая боль в груди… теперь это ее крест по жизни, и никуда от нее не

деться... Измученное сознание вернулось в суровую реальность, сердце сжалось от

осознания того, что жизнь уже никогда не будет как прежде… как прежде уже не будет

ничего… Ее мир в одночасье

рухнул, и все надежды, что теплились в измученной душе, все, что было дорого сердцу,

осталось там… под его обломками… в руинах... В каюте воцарилась жуткая, гнетущая

тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием. Кусая губы, отчаявшаяся и усталая, она

сползла по стене на пол, повторяя снова и снова: «Это конец… Конец...»

Ей казалось, что все слезы уже выплаканы… их больше нет… но плечи непроизвольно

содрогнулись от душивших рыданий, и горькие, соленые капли обожгли глаза и

неторопливо потекли по бледному лицу. Медленно стянув с головы куфию (араб.

арафатка), обмотанную чалмой в традиционной арабской манере, уткнулась в нее лицом,

пытаясь заглушить рыдания. Роскошные русые волосы густым каскадом рассыпались по

плечам и спине, как когда-то давно, в прошлой жизни… когда Он распускал их при

каждом удобном случае, как только они оставались одни, и, неторопливо наматывая

локон на палец, пожирал ее возбужденными глазами… когда, как обезумевший, заключал

ее в кольцо своих крепких рук, а горячие, требовательные губы жадно накрывали

поцелуями разгоряченное тело, вознося ее к вершинам наслаждения и заставляя забыть

обо всем на свете…

Когда жаркими восточными ночами без остатка отдавались любви и страсти, не в силах

насладиться друг другом… Когда и часа не могли прожить в разлуке, бесконечно

придумывая поводы, только чтобы встретиться еще раз и незаметно для окружающих хотя

бы коснуться друг друга… а потом, сгорая от нетерпения, ждать новой встречи… Как же

давно это было… и как же безвозвратно ушло...

Целый месяц… одна в бескрайней пустыне… словно слепой котёнок, брошенный в

раскалённое безмолвие песков… каждый шаг — как по лезвию ножа, где ошибка равна

гибели. — Я знала, на что шла, знала, что будет трудно, что в любую секунду могу

погибнуть, сгинув навечно в этой бездушной, проклятой пустыне, знала, чего мне это

будет стоить, но все равно бежала, лишь бы только вырваться на волю... От призраков

прошлого, неотступно преследовавших меня… От твоей нелюбви, горечь которой по капле

отравляла мне жизнь… От своей удушающей несвободы… Но Господь услышал мои молитвы… Я

добилась того, что хотела, теперь я свободна, но почему мне не стало легче? Почему?

Мне удалось уйти от тебя, но как уйти от себя? Как вырваться из ада этих

болезненных, безответных чувств и наконец избавиться от невыносимой, мучительной

боли в груди, которую не смогли излечить ни разлука, ни время, ни расстояния.

— Самовлюбленный эгоист… Ненавижу тебя! — вдруг отчаянно крикнула она, глотая слезы

и мысленно обращаясь к нему. — Ненавижу…

Но в глубине души боялась признаться в этом даже самой себе; отдала бы все на свете

только за то, чтобы открылась эта чертова дверь и он вошел в эту холодную, безликую

каюту… чтобы в последний раз взглянуть в его проникновенные глаза, прижавшись к

крепкому телу, зарыться лицом в грудь, вдохнуть пьянящий запах его смуглой кожи,

ощутить тепло рук и тела… И если бы только он позвал, то простила бы ему все и пошла

за ним хоть на край света… не раздумывая… не оглядываясь… и не жалея ни о чем…

Судно тяжело качнулось