Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

— Слушаю вас, Василий Петрович.

— Начиная с завтрашнего утра, вы должны отменить все наши инвестиции в мануфактуры Лиона и Бордо. Французская казна пуста. Король скоро начнет собирать Генеральные штаты, а когда монарх просит денег у черни — это начало конца, — голос графа звучал тихо, но каждое слово падало тяжело, как свинцовая пуля.

Я замерла в своем кресле у камина. Мой муж не читал учебников истории двадцать первого века. Он не знал ни дат, ни имен будущих палачей. Но его колоссальный опыт, его животный политический инстинкт безошибочно рисовали ему картину грядущего апокалипсиса.

— Что прикажете делать с освободившимся капиталом? — по-деловому уточнил Жозеф, обмакивая перо в спешно принесенную Архипом чернильницу.

— Переводите активы в Лондон, — не раздумывая ответил Воронцов. — Немедленно и как можно тише. Используйте голландские банки как посредников, чтобы не привлекать внимания королевских финансистов здесь, в Париже. Скупайте ценные бумаги Британского казначейства, берите векселя Ост-Индской компании.

Жозеф на секунду замер, подняв взгляд на графа.

— В Лондон? Но ведь Англия... мы с ними не в самых теплых отношениях...

— Остров надежнее, мой друг, — усмехнулся Василий Петрович, подходя к окну и глядя на скованные льдом парижские крыши. — Когда на континенте начинает отчетливо пахнуть порохом, дешевым хлебом и бунтом, капиталы любят тишину, туман и Ла-Манш. Англичане прагматичны, они не станут резать друг другу глотки из-за философии, пока у них идет торговля.

— Будет исполнено, Ваше Сиятельство. Потребуется несколько недель, чтобы провести эти операции без излишней шумихи на бирже, — Жозеф быстро застрочил по бумаге.

— У нас есть эти недели. Но не затягивайте. К лету здесь может стать слишком... жарко, несмотря на нынешние морозы, — резюмировал граф.

Когда секретарь, получив инструкции, покинул кабинет, Василий Петрович подошел к моему креслу. Он мягко взял мои руки в свои — теперь уже согревшиеся — большие ладони и поднес мои пальцы к губам.

— Вы были необычайно тихи, Аннушка. О чем задумались? — его голос вновь стал бархатистым и нежным.

— О том, Василий Петрович, что я вышла замуж за самого умного, самого прозорливого и самого безжалостного мужчину в Европе, — совершенно искренне ответила я, глядя в его проницательные серые глаза.

— Безжалостного? — он удивленно приподнял бровь.

— Вы спасаете золото, пока эти люди за окном мерзнут без угля и хлеба, — тихо сказала я.

Граф тяжело оперся руками о подлокотники моего кресла, нависая надо мной.

— Я спасаю свою семью, Анна. Вас, себя, наших людей. А спасти Францию от нее самой сейчас не под силу даже Господу Богу. Этот лед скоро треснет, и я не намерен позволить нам уйти под воду вместе с этим тонущим кораблем.

За окном тоскливо завыл ледяной парижский ветер, швыряя в высокие окна горсти колючего снега. 1789 год только начинался, а холод, поселившийся в моем сердце, был гораздо страшнее любой зимы. Пламя Парижа еще не вспыхнуло, но дрова для этого грандиозного костра уже были сложены.

глава вторая

Глава 2. Хлебный бунт и спичка для порохового погреба

К концу февраля ледяная хватка зимы начала понемногу ослабевать, но на смену физическому холоду в Париж пришел холод иного рода — липкий, сводящий желудки и помрачающий рассудок холод настоящего, неприкрытого голода.

Французская казна была пуста, прошлогодний урожай погиб от градобития и морозов, а цены на пшеницу взлетели до небес. Если в наших особняках Сен-Жерменского предместья всё еще подавали белые булки к утреннему шоколаду, то в рабочих кварталах Сент-Антуан и Сен-Марсель за черствую корку хлеба уже начали убивать.

Мой внутренний компас историка, отсчитывающий дни до начала катастрофы, вращался как сумасшедший. Атмосфера в городе сгустилась настолько, что, казалось, по ней можно было ударить молотком и высечь искры.

В тот день мы с Василием Петровичем возвращались от нашего швейцарского банкира. Граф методично и безжалостно, как хирург, отсекающий пораженные гангреной ткани, выводил наши капиталы из французских предприятий, перенаправляя их в туманный и стабильный Лондон.

Наша карета, украшенная воронцовскими гербами, медленно катилась по узкой, зажатой между высокими серыми домами улице Сент-Оноре. Внезапно кучер резко натянул вожжи. Кони тревожно заржали, застучав копытами по мостовой. Экипаж дернулся и остановился.

— В чем дело, Архип? — Василий Петрович, не отрываясь от просмотра векселей, чуть приоткрыл застекленное оконце.

— Бунтуют-с, Ваше Сиятельство, — сурово доложил наш смоленский камердинер, сидевший на козлах рядом с кучером. — Дорогу перегородили. Булочную громят. Прикажете пробиваться или в объезд повернем?

Я прильнула к стеклу. То, что я увидела, заставило кровь застыть в жилах. Это была не картинка из школьного учебника истории. Это была живая, пульсирующая, грязная и страшная реальность.

У дверей пекарни, над которой болталась покосившаяся железная вывеска в форме кренделя, а надпись золотом гласила: A la Gerbe d'Or колыхалась разъяренная толпа. Люди в рваных куртках, женщины в засаленных чепцах с изможденными, серыми лицами и худые, как скелеты, подростки осаждали дубовые двери. Раздался звон разбитого стекла — кто-то швырнул булыжник в витрину. Из глубины лавки донеслись отчаянные крики пекаря, а в следующее мгновение толпа хлынула внутрь.

Через секунду из дверей посыпались люди. Они несли не золото и не шелка — они дрались за недопеченные батоны и мешки с серой мукой. Женщина прямо на мостовой вцепилась мертвой хваткой в край мешка, который тащил дюжий мастеровой. Мука белым облаком взвилась в воздух, оседая на их грязных лицах, делая их похожими на чудовищных призраков.

— Боже мой... — прошептала я, инстинктивно подаваясь назад. Мой двадцать первый век с его гуманизмом и сытостью восстал против этой первобытной дикости. Я потянулась к ручке дверцы. — Василий Петрович! Мы должны им помочь, они же убивают друг друга!

Стальная рука мужа мгновенно легла на мое запястье, намертво блокируя мое движение.

— Сидите смирно, Анна! — его голос прозвучал как удар хлыста, резко и жестко. — Архип, не сметь двигаться с места! Ждать, пока толпа схлынет!

Я возмущенно обернулась к нему, но, увидев глаза графа, осеклась. В них не было ни жестокости, ни высокомерия — только холодный, кристально ясный расчет и инстинкт защитника.

— Если вы сейчас бросите им кусок хлеба или монету, душа моя, они разорвут нас на части вместе с этой каретой, — тихо, но веско пояснил Василий Петрович, не отпуская моей руки. — Благотворительность в толпе голодных оборачивается