Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

Он был прав. Абсолютно, безжалостно прав. Я сглотнула подступивший к горлу ком и откинулась на бархатные подушки, чувствуя себя бессильной и жалкой в своих соболях на фоне этой человеческой трагедии.

Толпа вокруг пекарни начала рассеиваться, унося добычу по грязным переулкам. И тут мое внимание привлек щуплый, вертлявый юноша в поношенном коричневом сюртуке. Он не лез в драку за муку. Вместо этого он ловко шнырял между возбужденными людьми, раздавая и продавая за мелкие медные сун какие-то серые брошюры, отпечатанные на дешевой, рыхлой бумаге.

Он выкрикивал что-то звонким, сорванным голосом, и я видела, как мастеровые, только что прятавшие за пазуху украденный хлеб, жадно хватали эти листки.

Василий Петрович тоже заметил парня. Граф чуть опустил стекло и, когда юноша пробегал мимо нашей кареты, бросил на мостовую серебряную монету.

— Эй, любезный! — окликнул его Воронцов по-французски с безупречным парижским прононсом. — Дай-ка мне свой товар!

Юноша, увидев сверкнувшее на грязном снегу серебро, мгновенно подскочил, схватил монету и, широко ухмыльнувшись, сунул в окно экипажа тонкую книжицу.

— Читайте, гражданин аристократ! — дерзко бросил он. — Пока не поздно!

Архип на козлах угрожающе зарычал, готовый спрыгнуть и проучить наглеца кнутом, но Василий Петрович лишь усмехнулся и поднял стекло, отрезая нас от уличного гомона.

Кучер наконец-то смог тронуть лошадей, и наша карета медленно покатилась прочь от разграбленной пекарни.

Граф, брезгливо стряхнув с брошюры уличную пыль, поднес ее к глазам. На серой обложке крупным, кричащим шрифтом было отпечатано:

«Qu'est-ce que le tiers-état?» (Что такое третье сословие?) Автор: Эммануэль-Жозеф Сийес.

Я знала этот текст. На уроках истории в школе нам рассказывали, что именно эта брошюра стала идейным манифестом Великой французской революции. Но одно дело — читать об этом в сухом учебнике, сидя за партой, и совершенно другое — видеть этот потертый листок в руках своего мужа в замерзающем, голодном Париже 1789 года.

Василий Петрович углубился в чтение. Его лорнет медленно скользил по строчкам. По мере того как он читал, ироничная улыбка исчезала с его губ, уступая место глубокой, мрачной сосредоточенности.

— Гениально... — наконец пробормотал он, не отрывая взгляда от дешевой бумаги. — Дьявольски гениально и просто.

Он поднял на меня глаза.

— Послушайте, Аннушка. Аббат Сийес задает три вопроса и сам же дает на них ответы.

Граф прокашлялся и начал переводить с листа, чеканя каждое слово:

— «Что такое третье сословие? Всё. Чем оно было до сих пор в политическом отношении? Ничем. Чего оно требует? Стать чем-то».

Слова прозвучали в тишине кареты как звон набата. В их простоте крылась чудовищная, сокрушительная сила, способная снести многовековую монархию.

— И что вы об этом думаете, Василий Петрович? — тихо спросила я, хотя прекрасно знала ответ.

Воронцов аккуратно свернул брошюру и сунул ее во внутренний карман своего роскошного сюртука, словно это был не кусок дешевой бумаги, а чертеж вражеской крепости.

— Я думаю, душа моя, что его величество король Людовик Шестнадцатый — покойник. И всё его блестящее окружение в Версале — тоже, — совершенно буднично, без пафоса констатировал старый дипломат.

Он откинулся на спинку сиденья и посмотрел в окно, за которым мелькали серые фасады парижских домов.

— Понимаете, Анна... Голодный бунт страшен, но его можно подавить штыками швейцарской гвардии. Можно повесить пару зачинщиков, а остальным раздать кашу, и толпа разойдется. Но то, что я сейчас держу в кармане... — он похлопал по груди. — Это не бунт желудка. Это бунт ума. Этот безвестный аббат только что дал разъяренной, голодной толпе идеологию. Он объяснил им, что они — не чернь, а фундамент нации.

Граф перевел на меня свой пронзительный, цепкий взгляд.

— Эта брошюра — зажженная спичка, брошенная в пороховой погреб, на котором мы все сейчас имеем сомнительное удовольствие сидеть. И я хочу, чтобы Жозеф удвоил скорость перевода наших капиталов в Англию. Время дипломатии закончилось, графиня. Начинается время мясников.

Карета свернула на спокойную улицу Сен-Доминик, приближаясь к нашему особняку. Я сидела, крепко сцепив руки в муфте, и физически ощущала, как неумолимо, с оглушительным скрежетом поворачивается колоссальное колесо истории, готовое раздавить каждого, кто не успеет уйти с его пути.

глава третья

Глава 3. Бриллианты королевы и новые фижмы

События в Париже разворачивались с пугающей неотвратимостью, но Версаль, казалось, существовал в совершенно иной реальности, надежно отгородившись от голодающего города золоченой решеткой своих ворот.

Несмотря на мои мрачные предчувствия и приказы графа сворачивать французские инвестиции, наш статус и дипломатические связи обязывали нас соблюдать политес. Мы не могли просто сидеть взаперти в Сен-Жерменском предместье. В середине марта Василий Петрович сообщил, что мы получили приглашение на малый дневной прием к королеве.

— Вам придется навестить мадам Бертен, душа моя, — заметил муж за завтраком, просматривая пригласительный билет, украшенный вензелями Марии-Антуанетты. — Для Версаля ваши дорожные платья слишком скромны. Двор всё еще требует безупречного блеска, даже если этот блеск оплачивается в долг.

Визит к Розе Бертен, знаменитой модистке и «Министру моды», стал для меня настоящей пыткой. В то время как за окном её роскошного ателье на улице Сент-Оноре то и дело проезжали повозки с угрюмыми, вооруженными палками бедняками, мы часами обсуждали оттенки шелка и ширину фижм.

Новые фижмы, которые мне соорудили для этого приема, превосходили все мыслимые размеры. Они были настолько широкими, что мне пришлось буквально протискиваться в двери ателье боком. Я смотрела на себя в огромное зеркало, затянутая в жесткий корсет и увенчанная очередной нелепой прической-«пуфом», и чувствовала себя наряженной куклой, которую готовят к закланию на алтаре безумия.

— Вы прекрасны, графиня! — ворковала мадам Бертен, прикалывая к моему корсажу кружевную розу. — Сама королева не сможет оторвать от вас глаз!

«Боюсь, королеве скоро будет не до моих кружев», — мрачно подумала я, но вслух лишь вежливо поблагодарила модистку.

Поездка в Версаль подтвердила мои худшие опасения.

Едва мы миновали Зеркальную галерею и вошли в Большие апартаменты королевы, меня оглушила атмосфера абсолютной, звенящей беспечности. Здесь не было ни следа той тревоги, которая висела над Парижем. Придворные дамы щебетали о новых театральных постановках, кавалеры обсуждали карточные долги, а воздух, как и год назад, был густо пропитан ароматами флердоранжа и пудры.

Мария-Антуанетта принимала гостей в своем любимом Салоне Мира. Она сидела в окружении фрейлин, блистательная, смеющаяся и совершенно ослепительная.

На шее королевы, привлекая