Кавказский мажор: Хозяин ее тела - Соня Делакруа

таким откровенным, нескрываемым отвращением. Вместо того чтобы отступить, он почувствовал, как охотничий азарт захлестывает его с головой. Он хотел сломать её гордость. Он хотел, чтобы эта женщина, презирающая его «папины деньги», умоляла его о большем. На следующий день давление стало еще изощреннее. Карим поджидал её в коридорах, преграждал путь к выходу, отпускал сальные двусмысленные намеки за ужином, который она обязана была подавать, и намеренно задевал её плечом, проходя мимо. Юлия сжимала зубы до боли в челюсти, оттирая до блеска краны в ванной и мысленно повторяя себе, что ей нужно продержаться ещё немного, накопить денег и навсегда забыть этот ад.

Она даже не подозревала, что точка их столкновения уже дышала им в спину, готовясь взорваться в ближайшую грозовую ночь.

Глава 3: Точка невозврата

За панорамными окнами пентхауса бушевала яростная августовская гроза. Молнии то и дело разрезали ночную темноту Москвы, на мгновение заливая холодную гостиную мертвенно-белым светом. Юлия заканчивала уборку в глубокой нише домашнего кабинета. Время перевалило за одиннадцать вечера. Она задержалась, чтобы вытереть пыль со сложных книжных полок, надеясь поскорее уйти и не пересекаться с хозяином дома. Входная дверь хлопнула с такой силой, что вздрогнули стекла. Карим вернулся. Юлия замерла, сжав в руке салфетку из микрофибры. Он вошел в кабинет, даже не сняв мокрый от дождя пиджак. Его галстук был небрежно распущен, верхние пуговицы рубашки сорваны. Лицо Карима было темнее грозового неба. Отец только что устроил ему жесткий разнос по телефону из-за сорванного контракта, прямо заявив, что сын еще «не дорос до серьезных дел». Уязвленная гордость, злость и бушующий кавказский темперамент требовали выхода. А когда он увидел Юлию — ее безупречную, ледяную и отстраненную фигуру, — его внутренние тормоза окончательно отказали. Ее безразличие сейчас казалось ему последней, самой невыносимой каплей. Ты еще здесь? — его голос прозвучал как глухой рык. Он швырнул

мокрый пиджак прямо на идеально чистый кожаный диван.

— Я уже заканчиваю, Карим Асланович, Юлия постаралась, чтобы ее голос звучал максимально плоско и профессионально, хотя сердце мгновенно пустилось вскачь.

Она сделала шаг к выходу, надеясь проскользнуть мимо.

Доброй ночи. — Стоять, Карим сделал стремительный шаг вперед и намертво перекрыл ей выход своим телом. От него пахло дорогим табаком, дождем и элитным коньяком. — Какая «добрая ночь», Юля? Посмотри на меня. Живо.

Юлия подняла голову, и в ее глазах привычно вспыхнуло отвращение. — Дайте мне пройти. Вы пьяны и ведете себя как истеричный ребенок. Это слово — «ребенок» — окончательно сорвало чеку.

Ребенок?! — Карим резко шагнул вперед, хватая ее за предплечья. Юлия попыталась рвануться в сторону, но он с глухим рычанием вжал ее сПиНой в массивный стеллаж. Книги на полках зашуршали. — Я покажу тебе, какой я ребенок. Ты месяц смотришь на меня как на грязь, Юля. Корчишь из себя святую, а сама взглядом прожигаешь, когда я без рубашки хожу. Думаешь, я не видел?

Отпустите! Мне противны ваши прикосновения!

Юлия задыхалась от гнева и нахлынувшего страха, который стремительно трансформировался во что-то темное и горячее. Она изо всех сил уперлась ладонями в его крепкую, тяжело вздымающуюся грудь, пытаясь оттолкнуть. Вы отвратительны!

Врешь, выдохнул он прямо ей в губы.

Карим перехватил обе ее руки одной ладонью, вскинув их над ее головой и прижав к полке, а свободной рукой жестко схватил ее за подбородок, вынуждая закинуть голову. Его глаза горели диким, первобытным огнем. Он резко, грубо поцеловал. Это не было нежной лаской — это было столкновение двух стихий. Жесткий, властный поцелуй, пахнущий алкоголем и чистой агрессией. Юлия замычала, пытаясь укусить его за губу, дернулась всем телом, но Карим лишь плотнее навалился на нее, вжимаясь своим тяжелым, мускулистым телом в ее изгибы. Его бедро жестко протиснулось между ее ног, сминая ткань синего платья. И в этот момент внутри Юлии что-то с треском сломалось. Месяцы сдерживаемого одиночества, злости, обиды на бывшего мужа и дикого, подавляемого влечения к этому наглому кавказцу вырвались наружу единой лавиной. Отвращение смешалось с безумным, обжигающим возбуждением. Ее сопротивление превратилось в ответную ярость. Когда Карим ослабил хватку на ее запястьях, она не сбежала — она вцепилась ногтями в его плечи, яростно отвечая на поцелуй, впуская его горячий язык и задыхаясь от собственной слабости. Карим глухо застонал, чувствуя ее внезапный, сумасшедший отклик.

Гордая королева сдалась, превратившись в податливое, пылающее пламя. Его рука скатилась с ее подбородка вниз, с треском рванув воротник ее платья.

Пуговицы со звоном посыпались на паркет. Он обнажил ее плечи и верхнюю часть груди, тут же впиваясь губами в нежную кожу, оставляя багровые отметины.

— Юля... Юля, — хрипел он, теряя рассудок, его ладонь грубо скользнула под подол платья, разрывая тонкие капроновые колготки и добираясь до влажной, горячей плоти. Юлия выгнулась в его руках, громко, со стоном всхлипнув. Ее бедра сами качнулись навстречу его пальцам. Отрезанные от всего мира стеной проливного дождя и вспышками молний, они балансировали на грани безумия, где ненависть окончательно превратилась в чистое, первобытное желание.

Глава 4: Похмелье страсти

Кабинет тонул в полумраке, рассекаемом лишь резкими вспышками молний за окном. Вся накопленная за месяц неприязнь, все колкости и барьеры сгорели, оставив после себя лишь первобытный, удушающий голод. Карим подхватил Юлию под бедра, легко оторвав от пола. Она судорожно обхватила его талию ногами, впиваясь ногтями в его широкую спину сквозь тонкую ткань рубашки. В ее голове набатом стучала мысль, что это безумие, ошибка, но тело больше не подчинялось разуму. Оно требовало его — этого наглого, горячего кавказца, чьи руки сейчас сжимали ее плоть с собственнической грубостью.

Он перенес ее на широкий кожаный диван. Кожа мебели была прохладной, и этот контраст с обжигающим телом Карима заставил Юлию судорожно вздохнуть. Карим навис сверху, тяжело дыша. На секунду он замер, вглядываясь в ее лицо. Ее строгая прическа полностью распалась, каштановые волосы разметались по подушкам, губы распухли от поцелуев, а в глазах вместо привычного ледяного отвращения горел туманный, пьянящий блеск вожделения. Это была победа, но Карим вдруг поймал себя на мысли, что хочет не просто подчинить ее, а раствориться в ней. — Юля... - хрипло выдохнул он, и в этом звуке уже не было прежней мажорской спеси. Только чистая, концентрированная страсть. Его ладони, широкие и горячие, безжалостно избавили Юлию от остатков одежды. Карим лихорадочно сбросил свои брюки, обнажая крепкое, атлетическое тело. Юлия завороженно смотрела на его рельефный пресс, смуглую кожу и широкие