Марена и Кощей - AlanaDargo

цеплялся за извивы корневищ, за кривые берёзы. Там, куда разлилось болото, лес умирал. Падали под ветром вековые гиганты, с лёгким щелчком переламывались тонкие стволы, и кругом — только трухлявые мертвецы.

Из-под ног Марены тучами вздымался гнус — злее и кровожаднее, чем неделю назад. Жить ему остались считанные дни, потому и злой. Но Марену не трогал: дымчатый запах можжевельника, что она втёрла в кожу, отпугивал насекомых.

— Тётка ведьма, а я женюсь на тебе, когда вырасту, — бросил светленький. — Ты только подожди меня, не ходи за кузнеца. Он пьёт и жрёт как боров.

— Почему за кузнеца? — удивилась Марена.

— Так за него все собираются. И сеструха моя. А у него борода капустой воняет.

— Она уже старая будет, пока ты вырастешь, — буркнул рыжий. — Как мамка твоя.

— Ничего моя мамка не старая! — возмутился мальчишка.

Марена повернулась и бросила:

— А ну цыц! Слышите…

Как только мальчишки замолчали, она отчётливо расслышала перезвон бубенчиков.

Рыженький и светленький испуганно переглянулись.

— Слышим, тётка ведьма.

Что-то шевельнулось в кустарнике — то ли человек в дурацком колпаке, то ли коряга, то ли болотная тварь. Из-за тумана Марена не разглядела, а когда подошла ближе — уже никого, только острые колючки веток.

«Почудилось? И не мертвяк, и не утопец. Пахнут они все одинаково — тиной да гнилью. А это… не пахло вовсе».

— Так это болото, — светленький, укушенный комаром, потёр зад. — Оно морок наводит.

— Действительно, — могильным голосом поведала Марена. — А особенно любит говорливых камышат, тех, кто под ноги не смотрит. Хватает за голые пятки, чтобы голод утолить. А потом… хлоп… И полноги нет!

Она пробила шестом слой торфа и вытащить назад не смогла. Дёрнула раз, другой, нарочито громко охнув. Мальчишки притихли, как воробышки. А когда шест она всё-таки вырвала «из цепких лап», то был переломан пополам.

До самой деревни мальчишки молчали, хоть и были не из пугливых. Марена этому радовалась — детскую болтовню она любила не больше прокисших щей. Да и шест она сломала нарочно — просто их болтовня ей надоела.

Но что же такое она видела в тумане? Ведь правда видела. И не морок это был. Морок таких звуков не издаёт.

***

Весь утонула в сизой дымке тумана — такой плотной, что печных труб не видно. Марена шла по тропинке, мокрый подол рубахи бил по щиколоткам.

«Вымочила, глупая! Вот когда теперь высохнет?»

Мальчишки бежали впереди, указывая дорогу.

Вдруг в тумане проступили очертания фигуры: не то человека, не то духа, с острой шапкой на голове. Марена не успела окликнуть, а мальчишки не заметили — просочились сквозь силуэт.

Послышался перезвон колокольчиков, будто вода капает на железо. Мерзко хохотнув, кто-то тихо запел:

— Трынки, трынки, три полтинки! Сколько браженьки ни пити — всем вам мёртвенькими быти!

Марена сжала обломок ветки обеими руками и, замахнувшись, крикнула:

— Эй! А ну выходи!

Эхо её голоса раскатилось над Весью. Где-то громко заголосил петух — истерично и надрывно, точно испугался, что проспал.

Мальчишки остановились, тоже впились глазами в туман, но, кажется, ничего не видели.

Марена опустила ветку, нашарила одной рукой в кармане кулёк, шагнула ближе. Прислушалась… Куда ветер дует? А потом, резко развернув кулёк на уровне лица, дунула.

В тумане закашляли. Ей навстречу шагнул тучный староста и шапкой утёр покрасневшее лицо.

— С ума сошла, ведьма? Чем ты в меня дунула? Всё лицо горит и чешется.

— Порошочек у меня есть. Вот им и дунула. Чего ты там лазаешь, Еремей Игнатыч? Пугаешь людей?

— А я что виноват, что туман такой — рук не видно? Я по делам шёл… С харей-то теперь что делать?

— Жить будешь. Пройдёт. Особенно если ко мне со спины больше не будешь подкрадываться… И петь. Ты чего такие странные песни поёшь, Еремей Игнатыч? Весёленький уже с утра?

— С вечера ещё! — рявкнул староста. — Ты что, ведьма, совсем уже? Какие песни? У меня вон кто-то с утра пораньше двух поросей разорвал. Плохо ты границы наши стережёшь.

— Так я же лекарка, а не чучело огородное, чтобы хищников от вас отпугивать.

— А лучше бы хищников отпугивала. Тропинник мы и сами к ране приложить можем.

— Что ж ты прошлым летом меня к себе звал, потому что седмицу в портки…

— А ну цыц, раскудахталась!

Староста махнул на Марену рукой и пошёл прочь, костеря наглую ведьму, но уважительно и вполголоса. Туман тут же проглотил его.

«Каков а! Я их лечу, лечу! Но как неудобно-то вышло… Второй раз мне какая-то дурь мерещится! Или не мерещится?»

— Камышата, а вы песню тоже не слышали?

— Не, не слышали. Может собаки выли? А что это за порошочек у тебя такой? — поинтересовался светленький, сбив Марену с мысли.

— Толчёные кости мертвецов, помёт трёхголовой жабы, сушёные жуки… — начала было Марена.

— Ух ты! — в два голоса вскрикнули мальчишки, обратив к ней жадные взгляды.

«Вот и напугала. Да, зола это! Обычная зола, перемешанная с сухим толчёным хреном. Ну скажи им, побегут же всем подряд в лицо дуть… А потом расскажут, кто им такое насоветовал…»

Всю дорогу Марена пыталась объяснить мальчишкам, почему им такой порошочек не нужен, и пришла к тому, что нос у них позеленеет и непременно отвалится. Они ей поверили и сильно огорчились.

***

Дом выглядел богато: высокие стены из брёвен, тесовая крыша и даже окошко — одно, зато стеклянное. Стекло, верно, из Маршайской империи, привезли контрабандой люди, похожие на саранчу.

Марена плохо помнила жителей Веси по именам, будто никогда не собиралась здесь задерживаться. Знала только: здесь живёт торговец с женой. Вторые по важности после старосты.

В хижине пахло хлебом и смертью.

Марена ещё не вошла, а уже поняла: сосед нежилец. Но виду не подала, поклонилась хозяевам, они — ей. Мальчишки остались на улице — хозяйка выпроводила, сунув по сладкой плюшке.

Сама хозяйка, румяная, полная, в косынке, задвинула в печь подушку белого теста и кивнула на стол:

— Откушай с нами, Марена. А потом к Захару пойдёшь. Уже седмицу колодой лежит, ещё полежит.

— Благодарствую, хозяйка. Не голодна. Но с дороги умоюсь.

Хозяйка сердито вытерла руки о передник — отказ под одной крышей звучал оскорблением. Но какой спрос с ведьмы?

Хозяин сидел за столом — красномордый, хмурый, недобро глядел