Опережая время - Айлин Лин

class="p1">— Поделом, — фыркнул Фома Акимыч. — Что заслужил, то и получил. Сколько он зла наделал. Родителей ваших, царствие им небесное, погубил, вас в дом скорби упёк. Туда и дорога. Бог правду видит, да не скоро сказывает. А тут вот сказал, и ждать себя не заставил.

Помолчали, каждый думал о своём, и думы эти были невесёлые.

— А добро-то его куда? Тебе, Сашенька, должно отойти, по справедливости-то. Он же тебя обобрал до нитки, ирод, — Степанида заглянула мне в глаза.

— Я ничего не получила, — пожала плечами я.

— Как это — ничего? — Кузьминична даже привстала со стула, и лицо её пошло пятнами от возмущения. — Это после всего-то, что он с тобой сотворил? Тебе шиш, а добро его — на ветер?

— Когда человека лишают всех прав состояния, имущество его отбирают. Всё, дочиста. Но, прежде чем отдать остаток в казну, по закону надо расплатиться с теми, кому он задолжал. А князь задолжал по самые уши, и кредиторы у него зубастые. Первый — банк. Второй — казна.

— Мост этот окаянный, — проворчал Фома Акимыч. — Сколько от него бед.

— Вот эти двое, банк да казна, — кивнув, продолжила я, — и поделили всё княжеское имущество промеж себя. Дома, землю, бумаги, обстановку — всё ушло им, в уплату долгов. Подчистую до самой завалящей табуретки. А я в той очереди стою последней, за ними. И до меня попросту ничего не дошло. Делить было уже нечего.

— Это что ж за закон такой? — Степанида осуждающе покачала головой. — Тебя обокрали, а тебе же и кукиш. Виданное ли дело⁈

— По закону всё верно, — отозвалась я. — И знаешь, я ведь и не рассчитывала. Не нужны мне его деньги. Брезгую я ими, на тех деньгах кровь. Обойдусь.

Я говорила чистую правду. Не было во мне ни обиды на закон, ни жадности до Горчаковского добра. Одна брезгливость.

— А что с Покровским?

— Долги, что Горчаков наделал по приписным землям, спишут с его же конфискованного добра, не с меня. На мне долгов нет.

— Ох, — вздохнула Степанида, Антон довольно улыбнулся. — Облегчение-то какое!

— Не могу не согласиться, — кивнула я. — Всё вернулось на круги своя.

Глава 2

Интерлюдия

Аграфена Львовна поставила перед братом кружку с горячим отваром и встала рядом, сложив руки на животе.

— Пей, покуда не остыл.

— Точно отравить меня удумала этими травами, — Ратманов покосился на кружку без всякого воодушевления. — От них потом весь день во рту горчит и живот крутит.

— А как же, квартира твоя мне давно глянулась, хочу стать новой хозяйкой, — фыркнула женщина, весело блеснув глазами, но тут же посерьёзнела, — пей, кому говорю.

Он проворчал что-то себе под нос, но кружку всё же взял. Левая рука, перетянутая бинтом, лежала на перевязи и слушалась дурно; всякое резкое движение отдавало под ключицу тупой болью, и оттого пил он медленно, поглядывая на часы в углу. Звонарёв запаздывал уже на четверть часа.

Сестра приехала на третий день после того, как брата принесли домой с раной в плече, оглядела холостяцкое запустение, и с тех пор в доме воцарилась диктатура, от которой Андрею Львовичу хотелось сбежать в институт, к своим чертежам. Аграфена перемыла всё и не только посуду, но и окна, переставила книги по своему разумению, отчего он теперь ничего не мог найти, и, конечно же, крепко взялась за самого хозяина.

В передней звякнул колокольчик.

— Наконец-то, — Ратманов с облегчением отставил кружку. — Аграфена, впусти. И оставь нас, разговор будет деловой.

Сестра недовольно поджала губы, но пошла открывать. Звонарёв вошёл, разматывая на ходу длинный вязаный шарф, затем протёр очки платком и водрузил их на нос.

— Андрей Львович, сегодня ты выглядишь куда лучше, нежели в день ранения, — заметил он, рассмотрев старого друга.

— А всё моими заботами, — проворчала Аграфена Львовна, — допей отвар, — строго велев брату, она величественно покинула комнату, плотно прикрыв за собой дверь.

— Долго же тебя не было! — возмутился Ратманов.

— Всё некогда, столько всего надо было решить, бумаг подписать, — вздохнул гость.

— Ладно, садись уже да рассказывай, не тяни, — нетерпеливо бросил хозяин дома. — Я тут почитай третью неделю на привязи у сестрицы, и знаю ровно то, что в газетах напечатали. А газеты врут через строчку.

Звонарёв опустился в кресло напротив, потёр озябшие с улицы руки, поставил свой портфель у ног.

— Как ты знаешь, комиссию собрали новую, — начал он. — Вяземский своего человека прислал, из Госконтроля. Приехали к мосту с утра, чуть свет. Мороз такой, что у писаря чернила в пузырьке прихватило.

— Ну? Вскрыли? — поторопил Ратманов.

— Да, вскрыли тепляк над правым устоем. Ты бы видел! Внутри всё в инее, доски настелены криво. Корку намёрзшую сбивали ломами часа полтора. Подрядчиков представитель всё лебезил, повторяя, что зимняя кладка нежная и беспокоить её нельзя. А как добрались до шва, тут-то и стало не до лебезенья. — Звонарёв прищурился, вспоминая. — Раствор крошится под ножом, Андрей Львович, прямо в пыль. Песку в нём вдвое против положенного, связки почти никакой. Один из комиссии, молодой инженерик, ковырнул шов ножом да так и застыл, глядя на осыпавшуюся труху…

— А металл?

— С металлом вышло весьма доказательно. Взяли балку из той партии, что под тепляком лежала, соскребли ножом стружку с кромки, и стружка пошла не завитком, а крошевом. На морозе хладноломкость себя тут же и показала, как ты и обещал, — он постучал пальцем по подлокотнику. — А после подняли журналы поставок и стали сверять клейма. И оказалось, что поверх старого номера набили новый. Клеймо заводское подлинное, а номер на нём подложный, набит сверху. Эксперт полдня с лупой просидел, потом и нам показал. Сквозь новые цифры тень прежних проступает.

Ратманов откинулся на спинку кресла и с минуту молчал, глядя в окно, за которым шёл мелкий снег.

— Значит, всё нашли, — проговорил он наконец. — А то я, признаться, боялся, что и эту комиссию купят, как ту, первую.

— Не вышло бы, Вяземского человек не из покупных. Составили акт, всё до последней мелочи внесли. Дело теперь идёт своим ходом. — Звонарёв сложил лист и убрал в портфель.