Опережая время - Айлин Лин

— А Бажанов сперва петушился. Кричал про порчу зимней кладки, про то, что образцы взяты неведомо откуда. А как ему предъявили его же расписки в приёмке, так и сел. Теперь на него отдельное дело завели, по казённому подряду.

— Туда и дорога, — проворчал Андрей Львович. — Он же меня кляузником выставил перед всей комиссией. Дескать, ходит профессор, таскает откуда-то железо, воду мутит.

— Про князя нашего слыхал уже? — сменил тему Борис Елизарович. — Мост ему в приговор отдельной статьёй лёг. За все злодеяния ему дали пятнадцать лет каторги, и всех прав состояния лишили.

— Пятнадцать, — повторил Ратманов и невесело усмехнулся. — А ведь кабы не Сашенька, гнил бы тот мост дальше, и никто б не почесался. Это она меня в шею толкнула: возьмите, Андрей Львович, железо, отдайте на пробу. Я, старый дурак, ещё отнекивался поначалу.

— Толковая, — согласился Звонарёв. — Жаль только подписать чертёж своим именем права не имеет.

— Не имеет, — Ратманов помрачнел. — Порядки, чтоб их.

Мужчины смолкли, Андрей Львович посмотрел на чашку с остывшим отваром. Обречённо вздохнув, потянулся было к ней, чтобы выпить до конца, как в передней снова звякнул колокольчик, тот час послышался голос Аграфены, ей ответил кто-то молодой да звонкий. Старики удивлённо переглянулись.

— Интересно, кого это принесло в столь ранний час? — пробормотал под нос Ратманов.

* * *

Я вошла в гостиную старого инженера, стягивая на ходу перчатки.

Андрей Львович сидел в кресле, всё ещё бледный. Рана на его руке заживала долго, вероятно, из-за возраста. Я даже пригласила Склифосовского, чтобы посмотрел старика, но хирург ничего плохого не нашёл, сказал лишь в заключение, что простужаться нельзя, и выписал какие-то укрепляющие травяные настойки.

Звонарёв сидел напротив Ратманова с неизменным кожаным портфелем у ног.

— Александра Николаевна! — Звонарёв поднялся первым.

— Сидите, сидите, Борис Елизарович. И вы, Андрей Львович, не вздумайте вставать. Как вы?

— А всё так же, — буркнул он. — Но благо хоть не хуже… Вон, сестрица меня травами твоего хирурга изводит, того гляди от них помру раньше срока. А вы, я гляжу, не с пустыми руками.

— Пироги Мотины, наливка Степаниды, — я кивнула на корзину, которую Макар как раз передал Аграфене. — И ещё кое-что, но пусть оно пока в коридоре постоит, попозже покажу.

Вскоре Аграфена Львовна принесла чай, поставила на столик у дивана вазочку с вареньем и вышла, притворив за собой дверь. Я сидела на мягкой софе и внимательно рассматривала дорогих мне стариков.

Момент был пусть и не совсем подходящий, но откладывать этот разговор более не имело смысла.

— Андрей Львович, Борис Елизарович, а можно ли как-то устроить, чтобы у меня приняли экзамен на звание архитектора в вашем институте? Я хочу получить диплом. Нет желания отправляться за границу…

Старики недоумённо переглянулись.

— Александра Николаевна, — осторожно начал Звонарёв, — вы же понимаете, что…

— Что женщин в Институт гражданских инженеров не берут, как и в Академию художеств на архитектурное. Оттого и спрашиваю: есть ли обходная дорога?

Ратманов нахмурил тяжёлые надбровные дуги и уставился в пол. Звонарёв с силой потёр переносицу.

— Экстерном звание вам не сдать, — проговорил он медленно. — Такого порядка для женщин нет вовсе. Разве что… — он замялся, — попытаться податься вольнослушательницей в Академию на рисунок или черчение. Да и то без права на звание по окончании. А чтоб полный диплом…

— За границей женщины учатся, — вставил Ратманов, не поднимая головы. — В Цюрихе, слыхал, на архитектурном есть. Только чужой диплом у нас потом признавать не станут, придётся заново хлопотать, а хлопоты те могут кончиться ничем.

— То есть вариантов нет, — подытожила я, не став скрывать грусть.

— Прямых — нет, — Звонарёв развёл руками. — Кривых поищем, с Андреем Львовичем покумекаем, кого расспросить, к кому подступиться.

Я кивнула. Другого ответа я, если честно, и не ждала. Придётся мне быть чертёжницей, за которую расписывается кто-то другой, но обстоятельство это угнетало меня всё сильнее.

Аграфена Львовна заглянула, спросила, не подать ли ещё чаю, получив отрицательный ответ, снова ушла. Ратманов дождался, пока закроется дверь, и заговорил уже о другом.

— Александра Николаевна, простите старика за нескромность. Тут по городу всякое плетут про княжеское добро. Он ведь наворовал изрядно, князь-то. Отняли всё, что нашли, а нашли, поди, малую долю. Куда ж деньги-то делись?

Я не удивилась вопросу. Об этом спрашивали многие, и мне самой он покоя не давал.

— Часть ушла на долги Андрея, — ответила я. — Сынок покойный был большой охотник до азартных игр. Проигрывался в пух, а батюшка за него платил, чтобы фамилию не позорить. Немалые деньги на это уходили, год за годом.

— Ишь ты, — покачал головой Звонарёв.

— Часть, и, по словам Громовых, изрядную, князь перевёл в бумаги Лионского кредита и отдал жене. Софья Аркадьевна везла их за границу. За эти-то бумаги она и поплатилась жизнью, — я помолчала. — Была у него ещё ссуда в Дворянском банке, к первому февраля назначенная, двадцать пять тысяч. Дядя Михаил успел её заморозить, и князь их так и не получил.

— Уверен, есть, есть у этого прохиндея что-то ещё, — прищурился Ратманов.

— И мы все так думаем, Андрей Львович, — криво улыбнулась я. — Полагаю, часть лежит где-то в золоте, возможно даже, что зарытое.

— В золоте? — Звонарёв недоверчиво поднял брови. — Нынче за него лаж дерут, придерживают его. За полуимпериал по семи с полтиной бумажками просят. Кто ж по своей охоте переплачивает?

— Бумага сгорит, банк лопнет, подпись подделают. А золото полежит в земле и через десять лет, вынутое из ямы, не потеряет ни копейки. Скорее выгадает, — покачав головой, возразила я.

Ратманов хмыкнул, остро глянул на меня из-под тяжёлых бровей.

— Вы думаете, Александра Николаевна, что Горчаков на каторге сгинет, — проговорил он медленно. — А я вам так скажу: не сгинет. Не тот человек. Гнилой до самой сердцевины, а такие живучи. Он и там устроится, подмажет кого надо. И золото его, коли оно есть, ему в том поможет.

— Сбежать может, — тихо подхватил Борис Елизарович. — С этапа-то бегают. А коли у него деньги припрятаны да люди верные остались, так и вовсе.

— Я об этом думала, — призналась я, внутренне поёжившись