Непристойное положение - Вэл Килмер

Как и по косым взглядам, обращенным к ней, когда она входила в общую гостиную. По замечаниям, сказанным в спину: «Квартеронка… Это негр?.. Её дед был работорговцем…, а бабка… неприлично говорить… рабыней».

Как-то раз на уроке вышивания, мисс Гринвич подошла к столу, за которым она сидела, и как бы вскользь, но достаточно громко, заметила, глядя на ее руки: «Удивительно, как старательно природа порой прячет знаки истинного происхождения, но стоит присмотреться к лункам ногтей…»

В тот день Изабелла осознала, что для этих людей она обезьянка, которую можно выучить играть на клавесине. Что даже ее ногти они ненавидят.

Ей понадобилось немало времени научиться вовремя отворачиваться и уходить.

Да. Горечи хватало…

...и все же…

Все же было и приятное. Да, позади останется жизнь наполовину горькая, но и наполовину радостная. Здесь останутся ее враги, но и подруги. Взять хотя бы Элизу, дочь обедневшего баронета. Она делилась с ней последним кусочком засахаренного имбиря. Они любили лежать под одеялом, мечтая вслух о балах. Этобыла радость — найти родную душу в холодном месте. Или Талурия, эта «голодранка», как ее прозвали. Ее тоже не любили за происхождение. Драчливая ирландка вступилась за нее и оттаскала за волосы особо язвительную Эллу.

А как хороши были прогулки в саду, когда она смотрела на небо и представляла, что оно так же синеет и над Ямайкой. А ветер, который треплет её чепец, прилетел оттуда. И где-то там Оливер смотрит на то же самое солнце и думает о ней.

Изабелла вернулась к секретеру. Взяла тонкий лист бумаги и медленно сложила, проведя затем по сгибу ногтем с такой силой, будто надеялась выдавить из него хотя бы каплю живых чувств. Перед ней лежала перевязанная лентой стопка — отчеты губернатора Ямайки о проделанной работе, которые он по какому-то недоразумению называл личными письмами.

Она давно выучила тексты наизусть.

«Погода стоит сухая, сахарный тростник в этом году хорош». «Пираты у берегов Кингстона снова буйствуют, на прошлой неделе мы вздернули троих на реях Порт-Ройала». «Твоя рыжая кобыла жива, ест вдоволь».

Всё. Короткие, рубленые фразы на пол-листа в сравнении с тем, как много он писал ей в самом начале. Порой ей чудилось, будто он издевается над ней. Или экономит бумагу и чернила. Он не мог не понимать, что кроме него у нее больше никого нет. Он заботился о ней вполне сносно целых шесть лет, и получать теперь такие сухие отчеты было не то чтобы странно. Но даже пугало!

А после последней встречи и подавно. Письма стали еще суше и вконец скупыми. Сначала было полторы страницы, потом одна, потом половина. Ни единого вопроса о её мыслях, ни словечка о том, как он прожил эти годы без нее, что ждет возвращения и скучает. Ни слова о нём самом.

Три абзаца, ровно половина листа. Больше он себе не позволял.

С каждым письмом казалось, что ниточка, связывающая их, становится тоньше. Ещё немного, и порвется совсем. Словно Оливер устал притворяться будто ему есть до нее дело.

Она до сих пор не могла простить ему, как резко он отослал ее за океан под предлогом «лучшего образования» и «во имя будущего, полного возможностей». Хотя она не помнила, чтобы мать просила о подобном. Словно он не смог бы обеспечить всего этого на Ямайке.

Ей чудилось предательство, что он вымарывает ее из своей жизни, как ругательное слово из книги.

Был ли стыд тому причиной? Уж не боялся ли он, что все считают ее его незаконнорожденной дочерью?

Изабелла посмотрела на портрет над каминной полкой. Миссис Холлоуэй, основательница пансиона, суровая женщина в кружевном чепце, смотрела на неё с высоты своего происхождения.

Она зябко поежилась. Потирая руки, встала из-за стола и подошла к камину. Огонь догорал, оставляя после себя ворох серого пепла, также тлели надежды, что Оливер не изменил своего отношения к ней.

Взять хотя бы прошлую встречу. Он прибыл в хорошем настроении. Он казался ей прежним, опекуном, который обещал защищать ее. Пусть даже был как всегда холодный, сдержанный — англичане все такие. В первый день он расспрашивал её об успехах в музыке и французском, посмотрел её рисунки, кивнул с удовлетворением.

Но на второй день его словно подменили.

Он стал угрюм, в его движениях появилась странная, пугающая резкость, словно на докучает ему. Он то смотрел на нее так, будто видел впервые, то подолгу молчал, уставившись в одну точку. Притом она все же нет-нет, но ловила на себе его взгляд, и тогда он быстро отводил глаза, будто сам ее вид оскорблял его. Будто он не нашел того, что ожидал найти.

Она гадала — что случилось? В голову лезли худшие догадки.

Она не оправдала его надежд, думала она тогда, сжимаясь от холода, который не имел отношения к погоде. Недостаточно старалась. Ее французский недостаточно чист, походка недостаточно плавная. Может быть, её манеры леди казались ему лишь жалкой пародией на женщин, с которыми он общался в свете?

Она так старалась быть «английской англичанкой». Что для этого требовалось? Вроде бы немного. Она выучила, какой вилкой брать устриц. Разбиралась в светской беседе, ей не надо было объяснять дважды, когда молчать, когда говорить, когда опустить глаза в присутствии мужчин. Она выучила наизусть имена правителей Англии и Шотландии, и могла процитировать любой псалом, если бы ее попросили.

Думать, что дело в ее происхождении ей не хотелось. Ведь она не может не быть черной.

И при всем она ловила себя на мысли, что ей обидно не просто как воспитаннице.

Его поведение оскорбляет ее уже и как женщину!

Детская привязанность за годы разлуки превратилась в нечто новое и глубокое, неведомое ей. Запах табака и морской соли, исходивший от его камзола, напоминал ей, что он подвергает свою жизнь опасности, пока гоняется за пиратами. Мысль, что она может потерять его, несла в себе некую двоякость. Словно она не только приемного отца потеряет, но кого-то больше…

Она вспоминала тепло его рук и испытывала незнакомый трепет в груди. Ей хотелось коснуться его, но уже не за тем, чтобы получить поддержку. Новое и незнакомое чувство двигало ею, но она не решалась назвать вслух догадку.

Неуловимое изменение в отношении к нему терзало ее. Наконец он приедет, и она выяснит, что ее мучает.

Она выпрямила спину, набираясь решимости. Она едет домой не как воспитанница к опекуну, а как женщина, жаждущая узнать, осталось ли в его сердце место для