Непристойное положение - Вэл Килмер

— Ты от меня не откупишься. Хотя, впрочем, отпусти. И денег дай, — она рассмеялась. — Я открою лавку. Общества Хардинг я не выдержу. У тебя один выбор на самом деле. Мы можем строить сами себя в отдельности друг от друга. А можем рядом. Вместе. Третьего не дано.

Она потянула его к себе — не удерживая, не требуя, просто приглашая. И он сдался.

Он сдался так, как сдаётся море шторму — не сразу, не без борьбы, а с последним, почти неуловимым сопротивлением, которое только подчёркивает неизбежность.

Его губы нашли её губы — и в этом поцелуе не было ни спешки, ни отчаяния, как в Лондоне. Было что-то другое. Тишина. Наконец-то наступившая тишина после долгих лет войны с самим собой.

Он целовал её так, будто прощался — и будто начинал заново.

— Ты уверена? — спросил он хрипло.

— Ни в чём в этой жизни я не была уверена так, как в этом.

Он подхватил её на руки — легко, будто она весила не больше перышка, — и отнёс на кровать.

* * *

Оливер устроился рядом и запустил пальцы в ее волосы. Он достал шпильки и распустил их. Поцелуи его были жесткими, требующими. Она помогла ему распутать все ленточки и узлы, освободить верх от платья.

Прохладный воздух коснулся груди, а следом горячее дыхание Оливера. По коже побежали приятные колкие мурашки. Ей захотелось согреться, как она грелась об его тело в хижине, и потянула с его плеч рубашку. Аккуратно они сняли ее с раненной руки. Изабелла прижалась к нему всем телом.

— Я так долго мерзла в Лондоне! Я хочу согреться и больше не вспоминать о той сырости. Не хочу дрожать от холода более глубокого.

— Ты не поверишь. Но я тоже мерз здесь.

— Ах, боже мой.

Она приникла губами к его груди. Она уже знала какой он на ощупь, но не на вкус. Она целовала его, гладя по спине, а он продолжал раздевать ее, потом отвел от себя, обхватил ладонями груди и пальцами сжал соски, вырывая стон из ее горла. И сам издал похожий хриплый стон.

— Твоя кожа как шелк, — прошептал он. — Ты мягкая и гладкая. Само совершенство. Прости, если руки царапают тебя.

— Тогда целуй.

Он прильнул губами к груди, провел языком от самой ключица до соска, и обхватил его губами так, что ее пронзило нестерпимое наслаждение. Мозоли от эфеса шпаги действительно слегка царапали, когда он провел по ее бедрам, освобождая ее от юбки.

Его горячие губы и руки изучили чуть ни каждый участок ее тела, изгоняя холод, которым она пропиталась за годы в Лондоне. Она погрузилась в его жар, в соленый вкус кожи. Крепкое тело, выточенное аскетичной жизнью, обещало ей верную опору, да и она сама чувствовала, что сможет ответить тем же, а он в этом нуждался.

Она поймала себя на том, что любуется его телом, тем как перекатываются мышцы под кожей. Но ждать больше уже не было сил.

— Иди ко мне.

Она легла на спину и раздвинула ноги. Он резко выдохнул, грудь зашлась в тяжелом частом дыхании.

Лаская ее губами и руками, Оливер опустился на нее, прижал весом. И в том, что она не могла пошевелиться не было ничего пугающего. Наоборот.

Она не почувствовала боли, потому что вся полыхала и пульсировала, измотанная ожиданием.

Шторм бушевал за стенами. Они любили друг друга медленно, словно у них впереди была вечность. Словно за окнами не было ни урагана, ни пиратов, ни Лондона, ни клятв, ни чьих-то мёртвых глаз, наблюдающих с небес.

Были только они.

И этот миг.

Когда всё кончилось, Изабелла лежала у него на груди, слушая, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, в первый раз без страха.

За окнами ураган постепенно стихал, унося с собой последние барьеры между ними.

— Я решил не доводить карьеру до краха, — сказал Оливер, гладя ее по руке. — И выслуга лет ничего мне не даст. А то, что я не закончил, закончит наш бравый капер. Надеюсь без потерь. У него четверо детей.

— А ты сколько хочешь? — улыбнулась Изабелла.

Он тяжело вздохнул.

— Оливер, ты не избежишь смерти. Никто из нас. Но ты можешь обрести жизнь. Разве жизнь не стоит риска?

Он стиснул ее в объятиях, вдыхая запах с кожи.

— Твоя самоуверенность поражает меня.

— Просто я полагаюсь не на одного Бога, а еще на двух. Элегуа и Ориша.

— Лондон так и не смог забраться тебе под кожу.

— Это плохо?

— Нет. Я этому безумно рад.

Эпилог

Кингстон, 1721 год

Свадьба была без излишеств. Только старый священник, который согласился обвенчать их, не задавая лишних вопросов, двое свидетелей из числа слуг. Из гостей была Нэнни.

Изабелла была в белом платье — том самом, бледно-голубом, которое Оливер заказывал для неё в Лондоне. Оно так и осталось не подшитым, и она шла к алтарю, бережно поддерживая подол, чтобы не споткнуться.

Оливер ждал её. Без камзола — в простой белой рубашке, с непокрытой головой. Он смотрел на неё так, будто видел впервые — и будто знал всю жизнь.

Когда священник спросил, берёт ли он Изабеллу Сантуш в жёны, Оливер ответил не сразу, желая вложить всю решимость в ответ.

— Да, — сказал он. — Беру.

А потом они вышли на крыльцо, и солнце, только что выглянувшее из-за туч, осветило их обоих — белого мужчину и квартеронку, губернатора, подавшего в отставку, и женщину, которая когда-то была девочкой, танцующей под стук беле в надежде, что её услышат.

У крыльца их ждала коляска, чтобы отвезти на плантацию — туда, где никто не спросит, какого цвета твоя кожа, потому что есть вещи важнее цвета.

— Ты готова? — спросил Оливер.

— Я ждала этого мгновения всю жизнь, — ответила Изабелла.

Он помог ей сесть в коляску, и лошади тронулись.

Впереди была новая жизнь. И Изабелла знала, что она приведет в этот мир не одного ребенка, которого обещал ей Элегуа в недавно увиденном сне.