Непристойное положение - Вэл Килмер

сухими водорослями, и потому не было бы разницы — спать на нем или прямо на досках или земляном полу. Оливеру с его раной предстояла тяжелая ночь, — подумалось ей.

Она прошла к другому углу со следами старого очага, обложенного почерневшими камнями, в нем валялись покрытые гарью высохшие раковины крупных моллюсков и колотый черепок от глиняной посуды. А потом ей повезло найти большой глиняный кувшин — пустой конечно же.

— Нам нужна вода. — Язык ворочался во рту, как колючий кошачий язык.

— Где-то должен быть ручей. Ты еще помнишь, как найти воду? — Оливер тоже хрипел, как песка наелся.

— Я найду.

Она взяла кувшин, но перед выходом потуже перетянула его рану. Ее рваный подол оголял одну коленку, и она почувствовала, что успела занозить ее.

Оливер откинулся на стену, закрыл глаза. Его дыхание было неровным, прерывистым, но он хотя бы не терял сознание.

— Не ходи далеко, — сказал он, не открывая глаз. — Если через час не вернёшься… я приду за тобой.

— Ты даже встать не сможешь.

— Смогу.

Она вспомнила, с какой бараньей упертостью он избегал ее на корабле, и поняла, что да — сможет.

— Ну… С твоим упрямством, чем черт не шутит?

— Иза… — как будто с укором выдохнул он.

Она лишь раздосадовано покачала головой.

— Ты не должна была подниматься наверх.

Изабелла резко выдохнула.

— Да. Но. Ты ведь понимаешь, почему не смогла.

Он отвел глаза.

— Впрочем ладно, — хрипло сказал он. — Вероятно, если бы ты этого не сделала, мне бы пришлось драться, а уже устал к этому моменту.

— Хочешь сказать, все к лучшему?

— Или к худшему… Зачем гадать?

Он развернулся к ней лицом, и она не смогла прочесть, что таилось в его серых глазах.

— Я скоро вернусь, Оливер.

Джунгли Ямайки это не английский ухоженный парк с аллеями и подстриженными кустами. А дикая, первобытная чаща, где лианы свисали с ветвей, словно зелёные змеи, и корни деревьев выползают на поверхность, образуя причудливые ступени. Тяжелый влажный воздух пропитался запахами гниющих листьев, цветущих лиан и чего-то сладковато-приторного, отчего кружилась голова. Так могли пахнуть желтые кувшинки, а им нужна вода, чтобы расти.

Да, она вспомнила запах. В детстве она бродила по таким же зарослям вместе с матерью, собирая травы для сантерии.

— Элегуа, — прошептала Изабелла, касаясь амулета на груди. — Ты открываешь дороги. Открой мне дорогу к воде.

Она сделала несколько шагов в глубь леса. Кувшин, даже будучи пустым, казался неподъемным. Мышцы так и ломило после упорной борьбы веслом с волнами и течением. Ноги в тонких туфельках вязли в прелой листве. Она была здесь, совсем одна, в лесу, который мог скрывать что угодно — и змей, и беглых рабов, и контрабандистов.

Она пошла вниз по склону, туда, где земля казалась более влажной. Мать учила её: вода течёт вниз, даже ручей, даже маленькая лужица под корнями дерева — всё скатывается к подножию холма. А еще она учила смотреть в оба куда идешь и помечать путь, так что она заламывала ветки по ходу.

Ветки цеплялись за волосы, за юбку. Пришлось остановиться. Она оторовала от нижнею юбки еще две полоски, одной перевязала кудри. Длинный подол сзади кое-как подоткнула под третью, которую повязала на манер пояса. Изабелла подняла руку, чтобы защитить глаза, и почувствовала, как пальцы наткнулись на что-то липкое — паутина. Она передёрнула плечами, стряхивая невидимые нити, и пошла дальше.

Наконец она услышала звук, довольно тихий, едва различимый, но самый прекрасный звук на свете: звук журчания воды!

Она ускорила шаг, почти побежала, забыв об осторожности. Она едва не споткнулась о корень, но успела схватиться за ствол дерева. Глина кувшина стукнулась о ствол, но не разбилась.

— Спасибо, — выдохнула она. — Спасибо тебе, мама.

И вышла на маленькую, скрытую лианами полянку. Ручей был узким, не глубже ладони, но быстрым. Вода струилась по камням, прозрачная, холодная на вид, над ней вились стрекозы с синими, как карибское море, крыльями. Где-то в ветвях заливалась птица.

Изабелла опустилась на колени, зачерпнула воду ладонями, поднесла к губам и сделала глоток. Вкус был странным — землистым, с лёгкой горчинкой, но это была вода, и притом обжигающе ледяная. Она пила долго, захлёбываясь, чувствуя, как благодатное влага растекается по пересохшему горлу, смывая соль и горечь.

Потом она погрузила кувшин в ручей. Глина потемнела, набирая тяжесть. Пузыри воздуха вырвались на поверхность с приглушённым бульканьем. Изабелла ждала, пока кувшин наполнится до краёв, и с трудом подняла его. Мокрый, скользкий, он весил теперь не меньше стоуна. Плечо заныло от напряжения.

Медленно, осторожно, переставляя ноги, чтобы не поскользнуться на мокрых камнях, она шла назад в хижину, внимательно следя за дорогой, отыскивая сломанные веточки. Ветки снова хлестали по лицу, но теперь она пригибалась, обходила их. Кувшин то и дело норовил выскользнуть из ослабевших пальцев, и Изабелла то и меняла руки, перехватывая его от одного плеча к другому.

Когда она наконец увидела сквозь просветы в листве крышу лачуги, ноги её задрожали. Она ввалилась внутрь, чуть не уронив драгоценную ношу.

— Я… я принесла, — выдохнула она. Поставила кувшин и достала черепок из очага. Промыв как следует, налила в него воды.

Она опустилась на колени и осторожно приподняла его голову. Ее пальцы, испачканные сажей и кровью, были теплыми и дрожали, когда она поднесла к его сухим губам обломок глиняного черепка, наполненный водой. Оливер сделал несколько жадных глотков, и снова бессильно откинулся назад.

Она потянула за узел окровавленного жгута. Рубашка прилипла к ране. Понадобилось какое-то время, чтобы размочить ткань и освободить место ранения. Он не удержал короткого хриплого вдоха, когда ткань отлипла от раны.

Изабелла замерла — рана выглядела хуже, чем она надеялась. Сабля Рэкхема скользнула по плечу и рассекла руку выше локтя: не смертельно, но глубоко.

Изабелла побледнела, но не стала отбирать у Оливера остатки сил своей паникой.

— Я смогу найти травы, которые снимут воспаление.

Она прижалась губами к его лбу, он был горячим — у него началась лихорадка.

— Не надо трав. Надо в город.

— Солнце уходит в закат. По темноте нам не дойти.

Он болезненно поморщился.

— Я могу идти и в темноте.

— Нет. Мне придется тебя тащить. Ты слишком тяжелый, и я устала. — Она с расстановкой отчеканила: — Мы заночуем здесь.

Ночевка

Тропические сумерки сгустились над побережьем мгновенно. Лачуга погрузилась в густой полумрак, сквозь который едва угадывались очертания Оливера, лежащего на грязном матрасе. Он дышал тяжело. Звук прерывал шум моря, да ветер