Развод. Пышка и кавказец-мажор - Лина Браун

Я почти убеждаю себя в этом, когда он подходит снова.

— Это лучший брауни, который я пробовал, — говорит он.

Я поднимаю голову.

Он стоит близко. Ближе, чем нужно для оплаты. От него идёт запах — кожа, цитрус, что-то тёплое и незнакомое, — и это сбивает с толку.

— Спасибо, — отвечаю я.

Он снова смотрит в глаза. Не отводит взгляд. Секунда. Другая. Третья. Я забываю, как дышать.

— Я вернусь, — говорит он.

Не спрашивает. Не «можно, я приду ещё?». Просто сообщает факт, как будто уже решил за меня.

Он выходит, и дверь за ним закрывается, звякнув колокольчиком. Оля выдыхает с присвистом.

— Марина, ты что, знаешь его?

— Нет.

— А он тебя — да?

— Нет.

Но я вру. И сама это знаю.

Вечером, когда кофейня закрывается и Оля уходит, я мою пол и прокручиваю в голове эту сцену снова и снова. Тёмные глаза. Голос. «Я вернусь». Почему это звучит не как обещание, а как угроза? Или обещание, которое я не просила, но от которого почему-то не хочу отказываться?

Я смотрю на себя в зеркало в подсобке.

Пятьдесят восьмой размер. Живот. Бёдра. Грудь. Лицо без макияжа.

Ты ему не нужна, — говорю я себе. — Ты вообще никому не нужна.

Я выключаю свет и закрываю дверь кофейни. На улице моросит дождь. Я натягиваю капюшон и иду к автобусной остановке, волоча за собой усталость, как мокрое пальто.

И не знаю, что завтра он вернётся.

На следующее утро я прихожу в кофейню на час раньше обычного.

Я не признаюсь себе в настоящей причине. Скажу — тесто нужно подольше вылежать, Ольга вчера не досчиталась сиропа, графин для воды треснул. Но в глубине души, в том тёмном и запретном месте, куда я запрещаю себе заглядывать, есть другое. Я надеюсь, что он придёт. И боюсь, что придёт. И ненавижу себя за то и за другое.

В половине восьмого я открываю дверь. Оля приходит ровно к открытию — сонная, с идеальным макияжем и в новой кофте облегающего фасона, которая подчёркивает её тонкую талию. Я невольно провожу рукой по своему свитеру — свободному, тёмно-синему, который скрывает всё, что можно скрыть.

— Ты сегодня какая-то другая, — говорит Оля, завязывая фартук.

— Выспалась просто.

— Ага. А ещё глаза горят. Ты влюбилась в того кавказца, да?

— Ольга, прекрати. Клиент как клиент.

— Он вчера на тебя так смотрел! Я такого в жизни не видела. Как будто ты — десерт, а не брауни.

Я молчу. Беру кофейные зёрна и начинаю пересыпать их в хоппер, стараясь, чтобы руки не выдавали меня. «Я вернусь». Он сказал это и вышел, даже не обернувшись.

Утро тянется медленно. Первые клиенты — обычные, серые, безликие. Американо без сахара. Капучино с соевым молоком. Раф с лавандой. Я работаю на автомате, но каждые пять минут ловлю себя на том, что смотрю на дверь.

К десяти часам я начинаю успокаиваться. Не придёт. Конечно, не придёт. Сказал из вежливости. Такие, как он, не возвращаются в маленькие кофейни на окраине.

В одиннадцать пятнадцать дверь открывается.

Я застываю с молочником в руке.

Это он.

Чёрный пиджак сегодня заменяет тёмно-серая рубашка с закатанными рукавами. Я вижу его предплечья — сильные, с тёмными волосами и дорогими часами, которые поблёскивают при каждом движении. Волосы чуть влажные, будто только из душа. И глаза — те же. Тёмные. Тяжёлые. Они находят меня сразу, хотя за стойкой три человека и я стою не на кассе.

Оля толкает меня локтем.

— Твой пришёл, — шепчет она с идиотской улыбкой.

— Заткнись.

Я ставлю молочник, вытираю руки о фартук и делаю шаг к кассе. Он уже там. Ждёт. Не смотрит по сторонам, не рассматривает витрину с десертами. Смотрит на меня.

— Здравствуйте, — говорю я. Голос звучит ровнее, чем я ожидала.

— Здравствуйте, Марина.

Я моргаю. Он запомнил моё имя. Я не представлялась. Никто меня не представлял. На мне нет бейджика.

— Откуда вы знаете, как меня зовут? — спрашиваю я.

Он делает паузу. Очень короткую. То ли ирония, то ли удовольствие, я ещё не научилась это читать.

— Спросил у девушки у входа.

Ольга. Конечно. Пока я стояла к ним спиной и возилась с кофемашиной, эта болтушка уже успела выдать ему всю мою биографию. Я бросаю на неё быстрый взгляд через плечо. Она виновато улыбается и делает вид, что очень занята протиркой ложечек.

— Понятно, — говорю я. — Сегодня будете брать то же самое?

— Нет.

Он наклоняет голову, рассматривает витрину. Делает это медленно, внимательно. Я вдруг начинаю волноваться за свои десерты — глупо, конечно, они идеальные, но под его взглядом даже идеальное кажется недостаточно хорошим.

— Вы сегодня пекли что-то новое? — спрашивает он.

— Да. Лимонный тарт. И песочное печенье с корицей.

— Тарт, пожалуйста. И круассан. И кофе. Американо, без сахара.

— Вы будете это есть в три часа дня? — вырывается у меня раньше, чем я успеваю остановиться.

Он поднимает бровь. Это единственное движение на его лице, но оно говорит о многом. Он удивлён. Или забавляется.

— Вам не нравится, что я ем ваши десерты?

— Нравится. Просто обычно не пьют американо с тартом в середине дня. И не возвращаются в кофейню на следующий день.

Он смотрит на меня несколько секунд. Я понимаю, что открылась. Что показала ему, что заметила его. Что думала о нём после того, как он ушёл.

— Вы всегда такая прямая? — спрашивает он.

— Только с теми, кто запоминает моё имя.

Он молчит. Я принимаю заказ, провожу оплату. На этот раз карта не чёрная, а тёмно-синяя, но выглядит так же дорого.

— Присядьте, — говорю я, когда отдаю ему чашку. — Тарт лучше есть за столиком, а не на ходу.

Он не спорит. Берёт корзинку, чашку и отходит к тому же столику у окна. Я слежу за ним краем глаза, пока готовлю заказы для других клиентов. Он ест медленно. Отрезает маленький кусочек тарта, пробует, застывает с вилкой в руке и смотрит на десерт, будто пытается понять, из чего он сделан.

Оля снова оказывается рядом.

— Он на тебя смотрит, — шипит она.

— Он смотрит на тарт.

— Нет. На тебя.

Я не оборачиваюсь. Беру новый стакан и начинаю готовить раф для очередной блондинки в дорогом пальто. Но его взгляд на спине я чувствую. Он другой, чем у других мужчин. Другие смотрят на моё тело — оценивают, осуждают, иногда жалеют. Этот смотрит так,