Он тебя видит - Элизабет Нокс

Кровь отливает от лица Джейка.

— Ты врёшь.

Я достаю телефон и показываю ему запись, как он дергает двери дома Стерлингов, ищет, как проникнуть внутрь. Его рука на пистолете, когда он входит. Он, пьяный, бродит по дому.

— У меня есть запись и с прошлого вторника, — добавляю я, переключаясь на другое видео. — Ты заходил в дом, пока шериф Стерлинг был на вызове. Пробыл там сорок три минуты. Посмотрим вместе? Узнаем, какие комнаты ты посетил?

Джейк сжимает пистолет.

— Ты шпионил…

— Я защищал. Есть разница, — я приближаюсь, а он снова отступает. — Уходи. Сейчас же. Не возвращайся на эту территорию. Не приближайся к Селесте. Иначе это видео увидит полиция штата, пресса, все.

— Шериф…

— Что шериф? Защитит заместителя, который преследовал его дочь? Входил в его дом без разрешения? Гнался за ней по лесу в пьяном виде? — я холодно улыбаюсь. — Стерлинг может быть занят, но он не глуп. Как думаешь, что он сделает, когда увидит эту запись?

Джейк убирает пистолет в кобуру и пятится назад.

— Это ещё не конец.

— Да, — говорю я. — Конец.

Он ковыляет прочь, растворяясь во тьме. Мы слушаем, как он продирается сквозь лес, пока звуки не затихают вдали.

— Он попробует снова, — говорит Селеста.

— Нет. Не попробует, — я закрываю дверь, запираю её. — Такие, как Джейк, — трусы. Они нападают, только когда уверены в победе. Теперь он знает, что я слежу. Теперь он знает, что ты под моей защитой.

— Под твоей защитой, — повторяет она, разворачиваясь ко мне лицом. — Это всё? Ты будешь только защищать меня?

— А что еще ты хочешь?

Она приближается, я чувствую запах её шампуня, дорогой, пахнет словно ночные фиалки.

— Я хочу быть не просто под защитой. Я хочу быть твоей.

— Осторожней с желаниями.

— Я была осторожна всю свою жизнь, — теперь она так близко, что я вижу пульс у неё на шее, быстрый, как у пойманной птицы. — Я встречалась с безопасными мужчинами, писала безопасные концовки для мрачных историй, жила в безопасной городской скорлупе. С безопасностью покончено.

— Я небезопасен.

— Знаю, — она проводит пальцами по шраму у меня на брови. — Ты убил человека за то, что тот следил за мной. Ты был в моей комнате, пока я спала. Ты читал мои удалённые мысли, видел моё скрытое «я». Ты знаешь меня так, что это должно ужасать.

— Но не ужасает.

— Нет, — вторая её рука ложится на мою грудь, ощущая биение сердца. — Я чувствую, что меня видят. Выбирают. Желают. Не по правилам, а узнав истинную природу.

— Селеста…

— Ты сказал, что хочешь обладать мной. Что убьёшь любого, кто попытается причинить мне вред, — она приподнимается на цыпочки, её губы в дюйме от моих. — Докажи.

— Ты ранена. Ты под адреналином. Ты не ясно…

— Я думаю яснее, чем когда-либо за последние годы, — её губы касаются моих, когда она говорит. — Я всю жизнь писала о опасных мужчинах, потому что ждала тебя. Настоящего. Не персонажа, которого я могу контролировать на странице, а того, кто может поглотить меня целиком.

— Если я тебя поцелую, — предупреждаю я, обхватывая её талию, — пути назад не будет. Я не делаю ничего наполовину. Не делюсь. Не отпускаю.

— Хорошо.

Это слово ломает мою выдержку.

Я впиваюсь в её губы и это совсем не похоже на романтические поцелуи, которые она, вероятно, описывает в своих книгах.

Это — присвоение, поглощение.

Моя рука вплетается в её волосы, откидывая голову назад, чтобы углубить поцелуй. Она издаёт звук — наполовину вздох, наполовину стон, — и я впитываю его, как святое причастие. На вкус она как принятая опасность, как выбор, который нельзя отменить. Её ногти впиваются в мою грудь сквозь рубашку, не отталкивая, а притягивая ближе.

Когда я прикусываю её нижнюю губу, она кусает сильнее, до крови. Металлический привкус лишь подстёгивает огонь. Именно это я представлял все те ночи, наблюдая за её окном, не нежную соблазнительность, а яростное столкновение взаимного голода.

Я разворачиваю нас, прижимая её к стене, и она обвивает меня повреждённой ногой, несмотря на боль, которую это причиняет. Тихий всхлип, вырвавшийся из её горла, лишь подливает масла в пламя.

— Моя, — рычу я ей в губы.

— Твоя, — соглашается она, затем отстраняется ровно настолько, чтобы встретиться со мной взглядом. — А ты — мой. Мой монстр. Мой убийца. Мой.

Эта собственническая нотка в её голосе окончательно меня добивает. Я снова целую её — жёстче, мрачнее, таким поцелуем, который ужаснул бы обычную женщину. Но Селеста отвечает на него так, словно пытается проникнуть внутрь меня, словно хочет поселиться в пространстве между моими рёбрами.

Когда мы наконец размыкаем объятия, оба тяжело дышим. Её губы распухли, в уголке рта след крови.

Никогда она не выглядела прекраснее.

— Останься, — говорю я. Это не вопрос.

— Я не могу. Папа…

— Я отвезу тебя обратно до рассвета. Но останься сейчас. Поспи здесь. Позволь мне охранять тебя так, как я давно хотел.

Она долго смотрит на меня, затем кивает.

— Только спать?

— Только спать. Когда ты наконец будешь моей, это произойдёт не потому, что ты бежишь от кого-то. Это произойдёт потому, что ты бежишь ко мне. Потому что ты сделаешь этот выбор с ясной головой и здоровым телом.

— Я сейчас и выбираю.

— Ты выбираешь бегство. Я же хочу, чтобы ты осознанно сдалась.

ГЛАВА 8

Селеста

Губы до сих пор саднят.

Я сижу за столом, пальцы зависли над клавиатурой, но в голове лишь одно: как Каин меня целовал — будто пытался проникнуть под кожу, поглотить целиком. Я написала сотни сцен с поцелуями, описывала страсть всеми возможными метафорами, но ни одно из моих творений не приблизилось к тому, что произошло в хижине.

Курсор мигает — словно насмехается.

Мне нужно писать пятнадцатую главу, сцену, где героиня наконец сталкивается со своим преследователем.

Вместо этого я набираю:

«Он был на вкус как насилие и спасение, как все тёмные молитвы, которые она не решалась произнести вслух. Когда он поцеловал её, она поняла: всю жизнь она спала, а это — это ужасное, прекрасное пробуждение — было тем, о чем она писала, сама того не зная».

Стираю.

Слишком прямолинейно. Слишком похоже на правду.

Прикасаюсь к нижней губе — там, где он укусил, где ещё чувствуется след его зубов. Ранка покрылась корочкой, но всякий раз, когда я провожу по ней языком, ощущаю привкус меди и вспоминаю. Его руки в моих волосах. Стена за моей спиной. То, как он произнёс «моя» — словно клятву и