Смертельная жара - Патриция Бриггз

— Он не ответил, — сказал Чарльз. — Поэтому я оставил ему сообщение, чтобы он перезвонил. Если ты закончила, я пойду в душ.

На нем было больше крови, чем на ней. Не на одежде, потому что он переоделся в доме Кейджа. Но под воротником на коже виднелись пятна.

— Это было бы хорошо, — произнесла она, и он улыбнулся.

Чарльз вернулся через пятнадцать минут, свежевыбритый, с влажными волосами. У него было не так много волос на лице, но достаточно, чтобы бриться каждый день. Его глаза выглядели уставшими, но уже не такими мрачными.

— Интересно, — пробормотал он, — поблизости ли Джозеф.

Они нашли Эрнестину на кухне.

— Обычно в это время он уже просыпается, — сказала она, взглянув на часы. — Он по-прежнему в той же комнате что и в прошлый раз, когда ты был здесь. Ты помнишь, как туда пройти? — Она покачала головой. — Не знаю, что будет с этой семьей, когда он умрет. Он — связующее звено, которое держит всех вместе. Кейдж и Хостин всегда ходили вокруг друг друга, как пара петухов, но с тех пор как Кейдж и Челси поженились, перья летают гораздо чаще.

Чарльз рядом с Анной замер.

— Умрет? — неуверенно спросила Анна. — Он болен?

— Он умирает, — удивленно и немного испуганно сказала Эрнестина. — Я думала, вы знаете. Я думала, вы поэтому приехали. Мне очень жаль. Около пяти лет назад у него диагностировали рак легких. Какое-то время он боролся с ним с помощью химиотерапии, но несколько месяцев назад болезнь вернулась с новой силой.

Чарльз ничего не ответил, просто развернулся и вышел через кухонную дверь.

В доме пахло волком и шалфеем, но по мере их продвижения запахи становились более резкими. Дезинфицирующие средства. Лекарства. И под всем этим запах болезни и смерти. Выражение лица Чарльза не изменилось, но он крепче сжал ладонь Анны.

Затем легонько постучал в дверь.

— Входите, входите, — произнес дрожащий голос.

Эта комната была больше, чем та, которую делили Анна с Чарльзом, как полноценная квартира в доме. Первая комната была гостиной, оформленной в элегантном современном азиатском стиле: простая мебель из стекла, стали и темного дерева. Здесь, как и во всем доме, пол из темного дерева, но вместо ковриков и персидских ковров на полу лежал огромный шерстяной ковер ручной работы с традиционным узором навахо.

Стены выкрашены в серо-стальной цвет, который очень хорошо сочетался с оттенком ковра. На стене напротив двери висела большая черно-белая фотография в рамке, на которой был изображен молодой человек верхом на взмыленном коне.

Лошадь была темно-серой в яблоках и запечатлена в прыжке. Копыта немного стерты, и ни одна лошадь в конюшне Чарльза никогда не была такой неухоженной. Но хотя этот конь выглядел потрепанным, ему шел этот вид, и он выглядел красивым. Это не избалованный питомец, а что-то дикое. В тысячефунтовом животном, зависшем в воздухе, были радость, сила и грация.

На его спине сидел молодой человек в заляпанной потом ковбойской шляпе, с развевающимися на ветру черными косами длиной в фут. Его обутые в сапоги ноги были чуть впереди подпруги. Одна рука поднята вверх, а другая сжимала толстую веревку, которая соединяла его руку с мундштуком на морде лошади. Шляпа закрывала его глаза, но ухмылка была свирепой и такой же дикой, как и лошадь, на которой он ехал.

В правом нижнем углу фотографии кто-то написал: «24 июля 1949 года». Очевидно, что всадник не был Кейджем, но сходство бросалось в глаза.

Пока Анна замерла на месте, рассматривая фотографию, Чарльз отошел вперед. Она пробежала через остальную часть комнаты и догнала его, когда он выходил в следующую дверь.

Спальня была оформлена в том же спокойном стиле, что и гостиная, но весь этот покой не вязался с больничной койкой, стоявшей посреди комнаты. Различные медицинские приборы, стоявшие вокруг кровати, хрипели, пищали и мигали, выполняя свою работу.

В центре кровати лежал худой, как скелет, пожилой мужчина, подняв голову, чтобы видеть вошедших. Его волосы были седыми, и как у Чарльза заплетены в две аккуратные косы, которые спускались на плечи. Его лицо было испещрено морщинами, как у шарпея, и его скрывали ремни, удерживающие трубки кислородного аппарата под носом.

— Джозеф, — тихо позвал Чарльз.

Старик на кровати повернул голову и открыл глаза. Мгновение он растерянно моргал, словно еще пребывал в мире грез, а затем его взгляд прояснился.

— Чарльз.

Его голос был таким тихим, что Анна сомневалась, что человек мог его услышать.

— Я знаю, что должен был сказать тебе. Но я не хотел заставлять тебя приходить, если ты не хочешь. Или я не хотел, чтобы ты приходил только потому, что я умираю. Гордость, знаешь ли.

Он говорил быстро, делая паузы между словами, чтобы перевести дыхание. Чарльз ничего не сказал, но в его глазах читалась безмерная печаль. Анна видела, что Джозеф действительно был его другом.

Старик улыбнулся.

— Я собирался стать одним из тех милых старичков, которые делают в точности то, что им говорят, и в конце концов ложатся и умирают, когда это удобно всем.

— Я помню, — ответил Чарльз, и его лицо смягчилось в нерешительной улыбке. — Насколько помню, это было, когда ты на спор забрался на того жеребца в «Полумесяце». Я сказал тебе, что мне будет неприятно хоронить тебя на следующее утро.

— Я все же объездил ту лошадь, — заявил Джозеф.

— И на следующей неделе пас на нем скот, — добавил Чарльз. — Но это все равно было глупо.

Джозеф начал говорить, но ему пришлось остановиться и подышать минуту. Затем он продолжил:

— Ты сказал, что я слишком горд и упрям.

— И не раз это повторял, — согласился Чарльз.

— Ты будешь счастлив, — ухмыльнулся Джозеф. — Я гордый и упрямый, как всегда. Не поеду в больницу, как хочет Мэгги, там слишком много злых духов от всех этих мертвых людей. Я умру здесь и буду преследовать этот дом, пока старик не позволит Мэгги сжечь его. — Он слегка кашлянул. — В былые времена они бы поцеловали меня в щеку, а потом оставили умирать в пустыне. Потом моя семья наняла бы какого-нибудь хопи или белого человека, слишком глупого, чтобы понимать, как опасно иметь дело с мертвым телом, чтобы он провел обряд. Сейчас мы застряли между современными и старыми обычаями. Если я умру здесь, только огонь помешает моему злому духу сделать всех несчастными, а они слишком рациональны, чтобы так поступать. — Он рассмеялся, и этот звук больше походил на кудахтанье, но у него не хватало воздуха, чтобы смеяться громко.

Чарльз качнулся