Пышка для грозного - Алатея Иак

Хозяин дома искал меня, хлопая дверями, а я задумалась вдруг, усаживаясь на пол в шкафу между дорогими зимними пальто, что мне очень одиноко без работы и без самореализации. Грусть накатила волнами. Хорошая жизнь, любой магазин, любой ресторан, даже фильмы мы смотрим в собственном кинотеатре, но помимо Тимура мне хочется, чтобы ещё кто-то был. Чтобы отдавать свою любовь и заботу. А у меня её очень много. Как будто я самая счастливая женщина на земле и хочется всем это рассказать, но некому.

Вот были бы у нас дети…

Осеклась на этой мысли, подтянув к себе колени, обняла себя. Почему-то живот упорно мешал это сделать. Знаю, толстая. Захотелось плакать. Я разревелась так громко, что Тимур меня нашёл без проблем. Отодвинул дверь в сторону и сел на колени, чтобы посмотреть в моё лицо.

— Марго… Зайка, почему ты плачешь?

— Я не плачу, — всхлипываю ещё громче.

Мужчина пытается меня достать, но я не даюсь.

— Марго, иди ко мне, я не буду тебя трогать, зайчик. Или сюда, — настаивает Тимур.

— Мне так одиноко, — всхлипываю навзрыд. — Ты меня не любишь.

— Марго, что случилось? Ты можешь мне объяснить, что случилось? — у мужчины начинается лёгкая паника.

— Я хочу ребёнка, а ты не хочешь, я тут одна, — рыдаю, вытирая слёзы о подол кашемирового пальто.

— Ты же не спрашивала меня, хочу я детей или нет, — хмурится мужчина.

— Тебе они не нужны и я не нужна, — заливаюсь слезами.

— Что-то у тебя в последнее время очень часто меняется настроение: то ты говоришь мне, что любишь меня, а теперь хочешь разойтись. Про детей как раз говоришь. А ты сделала укол три месяца назад? Ты должна была съездить в клинику, помнишь?

— Да, мне поставили укол, я не могу быть беременной, — отвечаю ему, вытирая щёки от слёз.

— Я сейчас отправлю водителя за тестом, проверим, — подаёт мне руку Тимур и вытаскивает из шкафа, усаживает на диван в гостиной.

Мы занимались любовью три месяца так, что мужчине приходилось кончать в презерватив или вовремя выходить. Тимур меня уговаривал, чтобы я ставила специальные уколы, чтобы не забеременеть, и он смог бы изливаться в меня. Был выбор: вещество, которое действует полгода, и три месяца. Полгода было слишком долго, я согласилась только на три месяца. Многое может поменяться.

Я приехала с водителем в клинику, он всё за меня узнал, в какой мне кабинет и что делать. Я как послушная овечка прошла ровно туда, куда он мне сказал. В процедурном кабинете меня уложили на кушетку животом и поставили укол. Дали расписаться в какой-то бумажке и отпустили.

У меня закрались смутные сомнения. От этого препарата женских дней быть не должно, их, собственно, и не было.

— Мамочки… — прошептала я ошеломлённо и погладила свой живот.

Я и правда в последние несколько недель очень чувствительная и зачем-то вчера вечером выковыривала оливки из салата за ужином. Мне показалось, что они несвежие какие-то, хотя Тимур спокойно их ел. Это же мужчины. Они всё съедят. Я не придала особого значения.

В гараже, через который надо идти до охраны, раздалась ругань. Тимур кого-то громко отчитывал. Почти за шиворот, как нашкодившего щенка, хозяин дома вёл ко мне того самого водителя, который сопроводил меня в больнице и сам всё узнавал.

— Говори, — приказал ему Тимур, толкая в спину ближе ко мне.

— Я не виноват, это был общий план, придётся уволить всех, — довольно улыбается водитель.

— Какой план? — спрашиваю я.

— Тебе поставили витамины вместо гормонального укола. И вот эта сволочь договорилась с врачом, сунув ему деньги.

— Вы ещё спасибо скажите, — растягивается в улыбке работник, и Тимур даёт ему подзатыльник.

— Сейчас тест сделаем, я тебе всё скажу. Иди вещи собирай, всех уволю к чертовой матери, — ругается хозяин дома и прожигает спину уходящему водителю взглядом.

— Ты даже не подходи ко мне, — зыркает предупредительно на Матвея Ивановича Тимур и садится рядом со мной на диван. Обнимает меня за плечо, прижимая к себе. — Решили они… — выдыхает тихо. — Не им же теперь ребёнка растить.

— Ты думаешь, я беременна? — спрашиваю у Тимура.

— Наверняка, я в тебя кончал три месяца подряд, — смотрит на меня, мол, ясное ж дело.

— И что теперь? — спрашиваю, опасаясь ответа.

— Теперь только минет, — выдыхает с грустью.

— Ты о чём?

— Ну, беременным нельзя заниматься любовью, будешь делать минет, — объясняет мне новую схему.

— А ребёнок?

— А что с ним? — смотрит на меня, прищурившись.

— Ну, если я беременна, то его же нужно рожать, — пытаюсь аккуратно прощупать почву.

— Ну, съездим в клинику, забронируем палату тебе, чтобы не бесплатной рожать. Я поспрашиваю, какая получше, чтобы без эксцессов. А потом этим сволочам отдадим, пусть нянькаются, в то решили они. Я им зарплату плачу, а они мне свинью подкладывают.

— Ты не рад…

— Я рад тому, что я запланировал, а это новость неожиданная.

Я обиделась и попыталась встать, чтобы уйти и хлопнуть дверью.

— Сидеть, — тянет меня обратно на диван и хватает двумя руками под грудью. — Ты мне ещё тут поистеришь теперь.

— Ты же не хочешь ребёнка, — начала всхлипывать.

— Помимо ребёнка прибавится много хлопот. Надо сделать детскую, надо найти хорошую клинику, но в конце концов пожениться, чтобы ребёнок был с моей фамилией, а не рос бастардом.

— Ничего не надо, я сама его воспитаю…

— Я тебе воспитаю… Ты теперь здесь надолго. И тем более, одному ему будет скучно. Я рос один, без брата и сестры, и вот видишь, какой говнюк вырос. Поэтому надо будет сразу делать второго.

— Я всё сама… — рыдаю у Тимура на плече.

— Не слышал, чтобы женщины беременели сами, — усмехается, и я бью его ладонью по груди.

— Тише, тише, а то пришибёшь будущего папашу, — успокаивает меня и закидывает мои ноги на свои колени. Успокаивающе гладит по спине. — Как я теперь без твоей сладкой писечки буду?

— Тимур, прекрати, — шиплю на него. — Вдруг кто-то услышит.

— Я тебя уверяю, чем взрослые люди занимаются в спальне…

— Но не такие извращенцы, как ты, — попыталась его пристыдить.

— Извращенцы, значит? — склоняется к моему уху и продолжает шёпотом: — А кто кончает, когда я свой язык в писечку пихаю?

— Тимур… — пытаюсь отпрянуть, покраснев до кончиков волос.

— Кто любит мой член сосать, как леденец? — продолжает меня стыдить.

— Я не люблю, понятно, — отбиваюсь от него.

— Правда? Совсем, совсем не любишь?

— Ты сам его мне пихаешь.

— А ты его заглатываешь по самые яйца, потому что боишься