Босс не по плану - Эва Бондарь

— BMW, — отвечает Платон.

— А чьё производство?

— Немецкое.

— А дорогая она? — спрашивает Стёпа.

— Стёпа, — начинаю я.

— Всё нормально, — спокойно перебивает Платон. — Любопытство — признак интеллекта.

Он смотрит в зеркало заднего вида.

— Дорогая.

— А зачем такая?

— Потому что могу, — лениво.

Я бросаю на него взгляд.

— Скромность — не твоя сильная сторона, да?

Он чуть усмехается.

— Я не играю в чужие ожидания.

И, не глядя на меня:

— Кнопка, расслабься. Машина — это средство передвижения. Не более.

— Угу.

— Если захочу произвести впечатление… — он даже не смотрит на меня, — дождись вечера.

Я отворачиваюсь к окну. Чёртов самоуверенный мужчина.

Дом появляется из-за поворота — и я невольно замираю. Одноэтажный. Из бруса. Никакого стекла. Никакого бетона. Никакого холода. На крыльце — лопата. Следы на снегу — кто-то был здесь недавно. Рядом баня. За забором — лес. Дальше — река. Её не слышно, но она угадывается тёмной полосой среди белого. Такие дома не строят — они складываются. Лето за летом. Голос за голосом. Впитывают завтраки, ссоры, примирения. И когда входишь — чувствуешь: здесь кто-то был счастлив. Я такого не видела давно. Или, может, никогда.

— Это… твой?

— Семейный, — отвечает он. — Летом мама живёт здесь. Зимой дом пустует. Я иногда приезжаю.

Он показывает комнату.

— Здесь вы будете спать.

Стёпа уже прыгает на кровать.

Я поворачиваюсь — и Платон оказывается слишком близко. Не касается.Но тело реагирует раньше, чем я успеваю запретить себе это.

— Дом большой, — говорит он тихо. — Легко заблудиться.

— Я разберусь.

Он смотрит на меня внимательно. Без улыбки.

— Я в этом не сомневаюсь. Но если вдруг… моя комната в конце коридора.

По позвоночнику проходит знакомое тепло.

— Стёпа крепко спит? — его голос почти будничный.

— Обычно — да.

Он кивает. Уголок губ чуть трогается.

— Хорошо.

Разворачивается и уходит.

День проходит как в детстве. Ватрушка. Смех. Стёпа визжит от восторга, когда Платон катает его по снегу.

Я стою и смотрю, как они возвращаются — два мальчика. Большой и маленький. Отвожу взгляд первой.

Обед готовлю сама. Лазанья и салат. Платон пробует первый кусок, смотрит на меня.

— Кнопка.

— Что?

— Если ты так готовишь всегда, я могу начать злоупотреблять гостеприимством.

— Это опасно звучит.

— Для тебя — да.

Он наклоняется чуть ближе.

— Лазанья вкусная... И ты вкусная. Везде.

Я чувствую, как щеки предательски теплеют.

— Платон, при ребёнке.

— Я и так сдерживаюсь, Кнопка.

— Это ты сдерживаешься?

— Ты даже не представляешь, насколько.

После ужина Платон встаёт и открывает один из верхних шкафов.

— Так, — говорит он, перебирая коробки. — Проверим, умеешь ли ты проигрывать достойно.

— Это кому? — спрашиваю я.

— Всем.

Он достаёт потрёпанную коробку.

— «Крокодил». Классика.

Стёпа оживляется:

— Я первый!

— Самый смелый? — спокойно уточняет Платон.

— Конечно!

Он тусует карточки и протягивает Стёпе одну.

— Показывай.

Стёпа читает, морщится и начинает широко размахивать руками.

— Это что вообще? — смеюсь я.

— Бегемот! — возмущается он, продолжая топать ногами.

— Бегемот не машет руками, — спокойно замечает Платон.

— А ты попробуй лучше!

— С радостью.

Он вытягивает карточку. Смотрит. Пауза.

Медленно выпрямляется. Делает шаг вперёд. Поднимает руки, словно рога. Движение — уверенное, почти величественное.

— Олень! — радостно угадывает Стёпа.

Я фыркаю.

— Очень самоуверенный олень.

Платон поворачивает ко мне голову.

— Благородный.

— Конечно.

— С хорошей ориентацией в лесу.

— Особенно если знает, куда идти.

Он задерживает на мне взгляд чуть дольше.

— Я всегда знаю.

Стёпа хлопает в ладоши, не замечая ничего лишнего. Карточка достаётся мне. Я смотрю и улыбаюсь.

— Только не смейтесь.

Я плавно выгибаю спину, мягко ступаю по ковру, будто лапками. Медленно, с достоинством.

— Кошка! — тут же кричит Стёпа.

— Домашняя или дикая? — уточняет Платон.

Я останавливаюсь и прищуриваюсь на него.

— Это принципиально?

— Очень, — спокойно отвечает он.

— Домашняя, — сдаётся Стёпа.

Платон смотрит на меня с ленивой улыбкой.

— Спорно.

— Почему это?

— Домашние кошки так не смотрят.

Игра затягивается. Мы меняемся ролями. Стёпа изображает орла — с таким серьёзным лицом, что мы смеёмся уже не над птицей, а над его старанием. Платон показывает пингвина. Он слегка сгибает колени, втягивает шею, делает быстрые маленькие шаги и вдруг резко «скользит» по полу, изображая, как пингвин катится на животе. Полностью серьёзный. Вот вообще без улыбки. Стёпа падает на диван от смеха. Я смотрю на него и думаю: чёрт, он правда умеет быть разным.

Мы уже не считаем очки. Стёпа валяется на диване. Платон сидит на полу, опираясь спиной о диван. Дом гудит тишиной между нашими голосами. За окнами темно. Внутри — свет и тепло.

— Стёп, — я встаю. — Пора спать. Уже поздно. Все устали.

— Ещё раунд!

— Завтра, — спокойно говорит Платон.

Стёпа вырубается мгновенно.

Я выхожу из комнаты тихо — и тут же врезаюсь в грудь. Воздух словно заряжен — одно движение, и ударит током.

Он ждал. И теперь просто смотрит. Без улыбки. Без привычной ленивой насмешки. Взгляд тёмный. Собранный. Опасно внимательный.

Секунда. Ещё одна. Я чувствую, как под этим взглядом у меня слабеют колени. Первая отвожу глаза.

И в ту же секунду он делает шаг. Его руки находят талию раньше, чем я открываю рот. Он тянет меня в комнату — резко, без паузы.

— Платон, подожди, секун…

— Никаких секунд.

Дверь закрывается.

Он целует меня так, будто терпел слишком долго. Быстро. Жадно. Почти сердито. Я смеюсь в поцелуй — нервно, растерянно — и он только сильнее прижимает меня к себе.

— Ты невозможный.

Его руки уже на пуговицах. Уверенные. Нетерпеливые. Одежда падает на пол — моя, его — быстрее, чем я успеваю думать. Он отстраняется на секунду. Смотрит на меня так, что я забываю дышать. Тянется к прикроватной тумбе — молча, не отводя взгляда.

— Ждал? — спрашиваю я тихо.

— Догадайся.

А потом уже не до слов. Его руки горячие. Его поцелуи — везде. И я вспыхиваю мгновенно, как спичка от одного касания. Это не медленно. Неосторожно. Это — «я больше не могу». Оба.