Вольтанутая. От нашего мира - вашему - Вера Платонова

на свитере. Снега здесь уже совсем нет, травы становятся выше и гуще, а ветви кустарника остервенело цепляются за одежду, будто не желают нас пропускать дальше.

Здесь давно никто не ходил.

Ша идёт осторожнее обычного. Не скачет, не играет, а тихо ступает впереди, водя носом из стороны в сторону.

Порой нас накрывает волной ветра, приносящего с собой плотный неприятный запах.

Запах густой, органический, дымный. Как будто где-то далеко в сырой земле медленно перегнивает огромная куча листвы. От него неприятно щиплет глаза.

Я моргаю несколько раз, и на ресницах выступают слёзы.

— Фу, — тихо говорю я, вытирая щёку рукавом. Толик тоже морщится.

— Похоже на разложение органики.

— Отлично, — вздыхаю я. — Значит, мы идём в сторону огромной гниющей проблемы.

Ещё один порыв ветра приносит новую волну запаха, и мы снова на несколько секунд задерживаем дыхание.

Когда он проходит, воздух снова становится обычным — прохладным и лесным.

Но ненадолго.

Чем дальше мы идём, тем чаще приходят эти волны.

И тем меньше вокруг следов жизни.

Даже птицы не поют.

Только ветер иногда шуршит в траве — и где-то впереди, за густеющими зарослями, уже начинает угадываться серая, почти неподвижная полоса.

Туман.

Он лежит впереди, как широкая река, медленно переливаясь между холмами.

И почему-то кажется, что лес перед ним просто остановился.

— Фу! — морщится оригина.

Я уже собираюсь достать маску, когда Толик вдруг снимает с плеч мешок.

— Подожди, — говорит он.

И начинает перебирать фильтр-мешочки.

— Что ты делаешь? — спрашиваю.

Он долго молчит. Затем сгребает все оставшиеся фильтры себе в карман и говорит спокойно:

— Дальше я пойду один.

Я моргаю.

— Что?

— Я пойду один, — повторяет он.

— А я? — у меня аж дыхание перехватывает от возмущения.

— Вы все возвращаетесь.

— Чего⁈ Мы что, сюда экскурсию совершали?

— Анэстэзия…

— Нет, подожди! — перебиваю я. — Мы истоптали пару пушистых башмаков, пережили удохвостов, загрызней, твою разбитую физиономию и одну очень вредную оригину…

Ааши презрительно фыркает, но я на неё даже не смотрю.

— … а теперь ты говоришь: «Спасибо, дальше я сам»? А ничего, что это моя миссия? И это я — сапсан? — тычу я Толику пальцем грудь.

— Так будет правильнее, — упрямо бубнит он.

Он поднимает один из фильтров.

— Их мало.

— И?

— Вдвоём мы быстрее израсходуем.

— Логично! В таком случае я пойду одна! — выхватываю я у него из кармана мешочки. — А ты возвращайся, не держу.

Толик вздыхает.

— Анэстэзия, я знаю, что ты сапсан и убийца че-бу-раш-ки. И очень отважная и везучая девушка. Но там опасно.

— Спасибо, капитан очевидность!

— Нет. — Он качает головой. — По-настоящему опасно.

— И?

— Я не хочу, чтобы ты туда шла.

— Это ещё почему?

Он замолкает.

Смотрит куда-то мимо меня, в туман.

— Потому что… — он запинается. — Потому что ты… полезная.

Я прищуриваюсь.

— Полезная?

— Да.

— То есть я типа паутины снегового восьмилапа?

— Нет.

— Как антиперспирант?

— Тоже нет. Я неправильно выразился! Ты не полезная.

— Я ещё и бесполезная, по-твоему?

— Не в том смысле, — нервничает Толик и постукивает себя по щеке пальцем. — Ты волнующая!

— Ой, — моё негодование переходит в смущение. — Так сразу и волнующая!

— Да, я волнуюсь из-за тебя.

— Ты что же это, переживаешь, волнушка? — умиляюсь я, глядя на крепкого Толика, который с виду не кажется чувствительной натурой.

— Конечно, переживаю!

Он говорит это так резко, что даже Ша оборачивается.

Я смотрю на него несколько секунд.

— Толик.

— Мм?

— Ты понимаешь, что я всё равно пойду?

— Нет.

— Да.

— Нет.

— Да.

Он устало закрывает глаза.

— А-нэ-стэ-зи-я!

— Всё будет хорошо, — кладу руку ему поверх плаща на грудь. — Никто не умрёт.

Он молчит.

Ветер снова приносит из тумана волну того прелого запаха. Мы оба невольно задерживаем дыхание.

Наконец, он тихо говорит:

— Я хочу, чтобы ты стала моей спутницей. И именно поэтому я не хочу тащить тебя туда.

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга.

Ша тихо мурчит.

— То есть, — пытаюсь уловить я логику, — ты хочешь, чтобы я была твоей спутницей, но в путь с собой меня брать не хочешь?

Ааши демонстративно закатывает глаза.

— Пришлая, он хочет сделать тебя своей невестой, женщиной, женой. Не понимаити?

— Это так? — спрашиваю у Толика, покрываясь красными нервическими пятнами.

— Так, — говорит он. — Сначала спутница, затем я подарю тебе браслет с ферритинитом, так делают все у нас на Аяте.

— К сожалению для тебя, — говорю я, — ты мне тоже нравишься. — Поэтому мы идём вместе.

Он смотрит на меня так, будто пытается решить, спорить дальше или сдаться.

Потом качает головой.

— Это значит «да»?

Вместо ответа я закладываю в маску два фильтра, надеваю эту штуку на голову и затягиваю ремешок.

— Ша, охраняй оригину, будь здесь, — наказывает Толик мурлу.

Ааши, до сих пор стоявшая с видом оскорблённой богини, резко поднимает голову.

— Что значит — здесь⁈

— Мря! — говорит кошка.

— Убери животныи! — возмущается оригина.

Ша довольно щурится.

Толик надевает маску на себя и берёт меня за руку. Вместе мы входим в плотную гущу тумана.

Каждый вдох проходит через фильтр медленно, с сухим шорохом.

Серая дымка колышется вокруг нас, иногда сгущаясь так, что видно только на несколько шагов вперёд. Глазам неприятно, через несколько минут они привыкают и перестают слезиться.

Я уже начинаю думать, что так и будет всё время, когда вдруг туман начинает редеть.

Сначала чуть-чуть.

Потом сильнее.

И мы выходим на небольшой участок чистого воздуха.

Я снимаю маску на секунду и жадно втягиваю воздух.

— Ого!

— Передышка, — говорит Толик.

— Что?

— Волны.

— Какие волны?

Он показывает вперёд.

Туман дальше снова сгущается.

— Он не равномерный. Идёт слоями.

— Как пирог?

— Примерно.

Он некоторое время смотрит в сторону следующей серой полосы.

— Если считать расстояние между ними… — бормочет он. — И скорость распространения…

— Только не начинай!

— Считай шаги!

— У меня с математикой плохо, — взываю я. — Я гуманоид!

— Сам посчитаю, — отзывается Толик устало. Снова