Дневник Дерека Драммона. История моей проклятой жизни - Кейтлин Эмилия Новак

– Я должен внести какие-то изменения?

– Да. Укажите, что я объявлен пропавшим, но не признан погибшим. Ни один нотариус не имеет права передавать мои активы до истечения законного срока и при отсутствии прямого указания.

Мы подписали бумаги. Я забрал дубликат и покинул его кабинет так же бесшумно, как пришел. Ни один прохожий в ту ночь не обратил внимания на фигуру в темном плаще, исчезающую в переулках города Терсо. Так я впервые после наложения проклятия проявил себя как лорд Драммон.

Финансовый вопрос был улажен. Капитала, которым я обладал, по самым скромным подсчетам, должно было хватить мне до старости. Даже если бы я не предпринял ни одной попытки вернуть свою прежнюю жизнь, я мог бы существовать тихо и незаметно. Но эта уверенность не спасала от следующего, куда более тревожного вопроса: где мне жить теперь?

Я все еще оставался в Касл Рэйвон. Но что будет, когда Мак-Кензи официально вступят в наследство? Что будет, когда сюда явятся их управляющий, слуги, работники? Я не мог оставаться на виду, не мог рисковать. Мне нужно было спрятаться в самом замке.

И тогда я вспомнил о северной башне, ее верхнем, самом неприметном ярусе, который предполагалось отвести под комнату дополнительного персонала, если бы после нашей с Маргарет свадьбы увеличился штат слуг. Это место никем не использовалось, и о нем практически все позабыли. Маленькая комната скорее напоминала келью, чем спальню. Она не была отмечена на плане замка и не упоминалась при ремонте и меблировке. Даже управляющий, скорее всего, не знал, что она уже приведена в порядок – я поручил рабочим заняться этим перед самым Праздником папоротника, словно что-то предчувствовал. Теперь эта крошечная, спрятанная наверху комната стала моим убежищем, единственным по-настоящему безопасным местом.

Внутри не было ничего лишнего: узкая кровать, скромный шкаф, стол, скрипучий деревянный стул, но главное – ванна. Я настоял на ее установке во время обновления покоев, и тогда это казалось капризом, теперь же было спасением. Теплая вода и ощущение чистоты хотя бы на короткое время возвращали меня к нормальному человеческому бытию.

Комната находилась в той части башни, откуда не было видно двора – бойничное окошко выходило на глухую каменную кладку. Ни тебе дневного света, ни обзора – только тишина. И одиночество, в котором я учился выживать. Чтобы добраться до комнаты, нужно было преодолеть несколько крутых винтовых лестничных пролетов. Далее проход вел через заброшенное помещение, которое я когда-то отвел под склад старой мебели. Именно туда перед праздником мы с рабочими свезли все лишнее: пыльные гардеробы, трюмо, кресла, сундуки с книгами, полусгнившие манекены в одежде моих предков. Все это давно потеряло ценность, но выбросить это добро я так и не решился, и теперь оно пригодилось. Я замаскировал вход: проем двери в свою тайную комнату я закрыл тяжелым дубовым шифоньером с треснувшей лакировкой. Он был таким массивным, что никому бы не пришло в голову его двигать. Внутри, за подкладкой, между вешалками и рубашками, я проделал незаметное отверстие. Если знать, где оно, можно было с его помощью отодвинуть заднюю стенку и попасть в мою спальню. Она была узкой, как гроб, но там я чувствовал себя в безопасности, там меня не существовало для остального мира.

Вход в саму башню тоже был незаметен – он скрывался за массивным шкафом в дальнем углу северного крыла. В одну из ночей, когда я окончательно решил исчезнуть из чужих жизней, я передвинул его, перекрыв проход. Сдвиг был небольшой – всего полметра, но достаточный, чтобы спрятать дверь. Кто-то из прислуги, быть может, и заметил, что шкаф стоит не там, где обычно, но в замке подобные перемены не вызывали вопросов. Все объяснялось просто: значит, кто-то приказал, так надо.

Так я и обустроил себе пространство для существования. И, пожалуй, именно это слово подходит для описания моей дальнейшей жизни.

Осенью я начал кружить в образе ворона по всей округе и над соседними деревнями, подслушивая разговоры, которые не утихали: все обсуждали исчезновение лорда Драммона и безутешное горе его невесты. Говорили, будто после того, как Маргарет закончила беседу с фермерами у костра, она отправилась меня искать – ходила по склонам, по берегам, вдоль опушки леса, но так и не найдя – сломалась от горя. Шептались и о том, что она стала как тень: заперлась в своей комнате и не выходила оттуда, не ела, не пила, ни с кем не разговаривала, даже с матерью, и все время плакала. Оплакивала свою «драгоценную потерю» – так и говорили. Меня то есть.

Так я узнал о жизни Маргарет после той ужасной ночи. Как и я, она исчезла. Только в своем замке, в своем молчании.

Из обрывков чужих бесед я понял, что Эндрюс и Элеонор никому не рассказали о произошедшем в лесу. Очевидно, они хотели избежать позора, который мог обрушиться на их семью. Слишком многое стояло на кону – доброе имя, общественное положение, благополучие. Так что то, что случилось в лесу… осталось в лесу.

Основная версия исчезновения была проста и потому правдоподобна: лорд Драммон, мол, пропал в разгар веселья, в суматохе Праздника папоротника, наверняка выпил лишнего и то ли забрел в чащу леса, где его съели дикие животные, то ли упал со скалы – никто точно не знал. К зиме темы сменились, шепотки стихли, и людская память иссякла. Мое исчезновение из самой обсуждаемой истории превратилось в сказку.

Касл Мэл и клан Мак-Кензи оставались для меня недосягаемыми. Проклятие, наложенное в роковую ночь, продолжало действовать, и стоило мне приблизиться к их дому – как меня отбрасывала неведомая сила. Да и, честно сказать, я больше не хотел их видеть. Они стали причиной моего изгнания из мира людей в мир теней…

Со временем отчаяние, когда-то сжимавшее меня до удушья, сменилось другим состоянием, основными составляющими которого были пустота, бессмыслие и уныние. Я больше не боролся, ничего не ждал. Я просто был… Не жил – существовал…

Когда умерли мои родители, я думал, что пережил худшее, что горе – это когда стоишь в склепе над любимыми под плач свечей. Но теперь я понял, что и у худшего есть градации. Тогда я оставался человеком и полностью принадлежал себе, был окружен сочувствием близких, мог как-то отвлечься. Теперь же у меня не осталось этой роскоши.

Все было серым – погода, замок, душа. Осень и зима пришли с