Дневник Дерека Драммона. История моей проклятой жизни - Кейтлин Эмилия Новак

А что по поводу моей любви? Да, она была – сильная, слепая, одержимая. Я летел как мотылек на свет, но это оказалось пламя. Я бросился в него с верой, с восторгом, как последний дурак, и сгорел. Сгорел дотла…

Теперь любовь, которую я лелеял и в которую верил, ушла. Испитая до дна, как горькое вино. Больше ее нет. Пусто. Ее место заняли другие чувства, и они не отпускают. Я не знаю, как с ними справиться.

Я ощущаю себя преданным, униженным, обреченным. Меня словно медленно, методично раздавили, оставив живым лишь для того, чтобы я мог осознать, как глубоко мое падение. И все это – дело ее рук. Сон был последней каплей.

Я хотел бы простить, хотел бы сжечь этот гнев или выплакать его, оставить погребенным вместе с ее телом в склепе Мак-Кензи, но не могу. Не получается… Чем больше я пытаюсь вытеснить из себя ненависть – тем крепче она во мне укореняется и лишь становится частью меня.

Это чувство – страшное, изнуряющее, отравляющее, как яд. Оно разъедает меня изнутри, калечит. И самое ужасное – я испытываю его не только к Маргарет, но и к себе, к своему телу, к телу ворона, в котором мне теперь суждено проводить большую часть суток.

Ненавижу эти чужие, птичьи инстинкты, всплывающие помимо воли, – настороженность, стремление к высоте, жажда хватки. Ненавижу легкость тела, которая кажется не свободой, а насмешкой. Ненавижу свою мизерность. Я – лорд Дерек Драммон, тот, кто имел все. И теперь я, как вор или бродяга, прокрадываюсь по ночам на кухню собственного замка, чтобы в спешке урвать кусок хлеба. Днем, в обличье ворона, я лишен возможности питаться. Не стану же я клевать зерно на полях, как прочие птицы, или тем более есть падаль. Нет, никогда! Лучше умереть от голода, чем опуститься до этого.

Теперь, испив горькую чашу своего падения до последней капли, я достиг самого настоящего дна. Дальше падать уже просто некуда, а значит, мне остается лишь одно: собрать в кулак все мужество, которое еще тлеет где-то внутри, и оттолкнуться, чтобы начать движение вверх.

Я принял решение – возможно, единственно верное из всех, что оставались мне, – я покину Касл Рэйвон. Завтра на закате я отправлюсь в Лондон длинным, извилистым путем, через деревни и маленькие города, останавливаясь в трактирах, кружась над рынками, пробираясь в дома знахарей. Я буду искать. Ведь если проклятие было наложено, значит, где-то – пусть в самом мраке мира – есть сила, способная его снять. Может, я найду того, кто видит и слышит сквозь реальность, кто знает древние слова и сможет разорвать ту нить боли, что связала меня с проклятием Маргарет.

Я не питаю иллюзий. Не исключено, что поиск займет месяцы, годы, десятилетия. Может, я пройду полмира и ничего не найду, но хуже просто оставаться здесь, в этой башне. Касл Рэйвон – мой дом, мое имя, мое наследие, моя честь и моя суть. И я верну их. Верну, даже если мне придется пересечь весь мир в облике ворона!

Излив всю боль, все мысли и чувства на этих страницах, я ставлю точку – не на себе, а на своем прошлом. Я переворачиваю страницу своей жизни – возможно, последнюю… А может быть, первую из тех, что мне еще суждено написать. Кто знает, будет ли еще запись, будет ли новый день, в котором я снова стану собой.

Но ты, дневник, останешься со мной. Мой новый и единственный друг, мой собеседник, мой исповедник. Ты стал свидетелем моей любви, моего падения, моей ненависти и надежды. Спасибо тебе за то, что позволил мне перепрожить мою жизнь, перестрадать и наконец встать. Теперь я иду в неизвестность, но ясно осознаю: я не сломлен. Я буду бороться за свою свободу, за свое имя, за право быть человеком.

Глава 14

Иллюзия спасения

Из дневника Дерека Драммона

6 августа 1897 года (Лондон)

Я давно не открывал этих страниц, поскольку все время скитался – из города в город и из деревни в деревню. Я искал ведьм, кельтских ведуний, таинственных старух, о которых шепчутся в трактирах. И я нашел их – четверых. К каждой из них я приходил вечером, в человеческом облике, одетый скромно, но чисто, словно обычный странник. Я не раскрывал своей тайны – только задавал вопросы.

– Что вы можете сказать обо мне? О моей судьбе?

На это практически все отвечали примерно одно и то же – с разными интонациями, но глядя одинаково пустыми глазами: что я – сбившийся с пути аристократ, ищущий смысл и жаждущий гармонии, что впереди у меня удачный брак или встреча с «удачей», которая вот-вот изменит мою жизнь. Я слушал эту ерунду, кивал, улыбался. Но внутри все холодело. Становилось ясно: ни одна из них не обладала подлинным даром, ни одна не чувствовала, что перед ней – не человек, а проклятие в человеческой оболочке.

Они были просто шарлатанками, торговками судьбами. Все, чего они хотели, – получить монеты, внимание или доказать собственную значимость. Никакой магии и никакой правды. Однако одна из них – старуха с надтреснутым голосом – сказала больше остальных. Она долго смотрела на меня своими мутными глазами, прищурившись, будто пыталась разглядеть не лицо – душу, и наконец прошептала:

– На тебе серьезный сглаз, тяжелый. И не только сглаз. Приворот тоже. И, может быть, проклятие.

Я, признаться, почти ей поверил. В ее голосе что-то было – не банальное запугивание, а настоящая тревога. Она приготовила мне отвар – какой-то древний, по ее словам, напиток – из полыни, черного чеснока и сердца горной пчелы. Запах у него был соответствующий. Я должен был принимать его три ночи подряд ровно в полночь.

– Он очистит, – сказала она. – Пронесет тебя через три порога, снимет цепи порчи. И все станет на круги своя.

Я так и сделал. Три ночи подряд, как дурак, пил и молился. Я почти верил.

Но ничего не произошло, ровным счетом ничего. На рассвете – все так же неизбежно – я вновь становлюсь вороном.

Раньше я очень любил лето и весну, теперь же они стали моими врагами. Я понял, что так будет, почти сразу. В эти времена года солнце встает рано, садится поздно. Это означает, что как человек я живу меньше, гораздо меньше, и это совсем не