Дневник Дерека Драммона. История моей проклятой жизни - Кейтлин Эмилия Новак

Глава 13

Пепел любви

Из дневника Дерека Драммона

24 февраля 1897 года

С уходом Маргарет исчезло и последнее, едва уловимое дыхание надежды. Я даже не подозревал, что она все еще жила во мне – глубоко, в потаенных уголках души, как едва тлеющий уголек в пепле. Я не мечтал, не строил планы, а просто допускал возможность, что когда-нибудь, преодолев боль, спустя месяцы молчания, она сможет понять и простить. Допускал, что гнев сменится горечью, а горечь – принятием, и в какой-то миг она сможет вновь дотянуться до меня и, быть может, снять проклятие. Я держался за это бессознательно, не строил на этом будущее, но такие мысли были фоном, на котором выживал мой разум, почвой, на которой еще кое-как стояла моя вера в смысл. И вот Маргарет не стало, и с ее смертью умерла сама вероятность прощения. Исчезла живая душа, обладавшая ключом к проклятию, и я остался один – не просто в теле ворона, но и в абсолютной, непроглядной безысходности.

В январе, месяц назад, клан Мак-Кензи вступил в законные права наследования. Касл Рэйвон – мой дом, моя крепость, мой последний оплот – перешел в их владение, и в него переехали Эндрюс и Элеонор. Теперь они были здесь хозяевами, ходили по залам и коридорам, обживали комнаты, где звучал мой смех, где хранились мои книги, где я мечтал начать жизнь с Маргарет. Я больше не имел права ступить туда как человек и потому ушел – бесшумно, без борьбы, как изгнанник. Я перебрался в башню, которую обустроил себе заранее. Теперь она стала моим жилищем – нет, не настоящим домом, но местом, наполненным тишиной. С тех пор мое существование стало еще более невыносимым.

Последний месяц я посвятил исключительно поиску спасения. Я искал ведьм, старых кельтских жриц, ведуний, травниц, кого угодно, кто хоть словом, хоть намеком мог бы объяснить, что со мной произошло и как это прекратить. Я налетал сотни миль, посетил десятки деревень, вслушивался в разговоры в пабах, заглядывал в окна местных жителей, следил за теми, кого раньше считал безумцами, – теперь я надеялся, что они знают больше, чем я. Но все было тщетно.

Магия, изменившая мою судьбу, была древней, глубинной, вырванной из самой ткани судьбы. А я был один, не имел представления о таких вещах и вряд ли мог сам победить ее. О севере Шотландии всегда говорили как о земле, где оживает магия, где в холодном дыхании ветров и тумане холмов скрывается сила, неподвластная времени, где живут особые люди – те, кто способен видеть грядущее, слышать мертвых и при помощи древних кельтских обрядов менять ткань реальности. Но все это покрылось пылью прошлого и теперь было лишь красивыми сказаниями, передающимися из уст в уста, не более того. Возможно, когда-то эти люди действительно жили здесь. Возможно, их кровь и поныне струится в жилах потомков, но знания давно забыты, а их носители растворились в веках, как дым от жертвенника.

И вот я снова в крошечной комнате на вершине северной башни, где все пропитано февральским холодом, от которого не спасает ни шерсть, ни виски. Накинув на себя все, что только можно было найти – плед, одеяло, старое пальто, – я сижу и слушаю, как в каменных стенах стонет ветер, стараясь не замерзнуть до смерти. Холод пронизывает до костей, словно хочет добить меня.

Лишившись всего – тела, нормальной жизни, будущего, я дошел до того, что начал вести дневник. И пишу я не ради потомков, а чтобы не сойти с ума, чтобы выговориться и хоть как-то упорядочить этот нескончаемый кошмар, чтобы слова стали стенами – хоть какими-то – в этом разрушенном мире.

Что я чувствую сейчас? Наверное, ровно то же, что и несколько месяцев назад. Мне не лучше и не хуже. Я больше не жду, что станет легче.

Как я сосуществую с людьми, которые предали меня? Могу ответить коротко: будто попал в ад. Жить под одной крышей с Элеонор и Эндрюсом, заманившими меня в ловушку, быть призраком в доме, где ходят те, кто разрушил мою судьбу, мягко говоря, неприятно. Их голоса, их смех, долетающие до башни, напоминают, кем я был и кем меня сделали. Каждый день, проведенный рядом с ними, – как медленное прокручивание кинжала в уже зарубцевавшейся ране.

Маргарет… Что осталось к ней? Наверное, это сложнее всего описать – ядовитая, мутная, противоречивая смесь чувств. После ее смерти мне было тяжело, да, но, если быть честным перед самим собой, я не уверен, от чего страдал больше – от утраты любимой женщины или от потери последней надежды на спасение.

Я присутствовал на ее погребении в семейном склепе Мак-Кензи – в образе ворона, конечно. Я слышал и видел, как говорил священник, как рыдают женщины, как опускают крышку гроба. И даже тогда мои чувства были смешанными. С одной стороны – тяжелая, горькая обида. Я злился на нее. Но с другой – жалость. Я понимал: она ничего не знала, действовала в порыве чувств, в ослеплении. Ей показали картину, которую она приняла за правду, и не смогла этого вынести. А потом не смогла простить себя, извела до смерти.

Однако если рассуждать беспристрастно, без сантиментов, если бы Маргарет действительно раскаивалась в том, что прокляла меня, и если бы в ней действительно жила та самая любовь, которую, казалось, я когда-то видел в ней, она бы вышла из своей комнаты, она бы нашла меня или, по крайней мере, попыталась найти. На ее месте я бы сделал все возможное, чтобы спасти человека, которому причинил такое зло. Но она не сделала ни одной попытки. Она просто выбрала смерть – как побег от реальности. Это все, что она смогла предпринять. Подтверждением был сон, который я видел после ее погребения. Она явилась ко мне и сказала:

«Я презираю тебя! Это ты довел меня до страшного греха, теперь и моя душа проклята! Она горит в ярком пламене ада, но и ты не останешься в раю, об этом я позабочусь!» Сон был настолько реален, что я воспринял его как видение. Получается, ее любовь ко мне и не была настоящей. Наверное, это было что-то иное – привязанность, мечта, но не любовь. Потому что любовь не умирает так – за закрытыми дверями, в тишине, в бездействии. Любовь – это огонь,