Дневник Дерека Драммона. История моей проклятой жизни - Кейтлин Эмилия Новак

готовых к легким отношениям – без будущего, без обид и обещаний. Или я посещаю деловые приемы в клубах для джентльменов, где обсуждают инвестиции, торговлю, рынки. Там я слушаю и говорю, мое мнение уважают.

Я стал все чаще встречать в Париже гостей из Нового Света – американцев, молодых, дерзких, с шумным смехом, свободной манерой говорить и блеском в глазах, который бывает только у тех, кто убежден в своей счастливой судьбе. Они говорят о деньгах – громко, открыто, почти нагло, о биржах, ценных бумагах, промышленных механизмах, о стали, нефти и железных дорогах. В основе их капиталов не замки и родовые поместья, а цифры, риски и точные расчеты. Их речь, их свежий взгляд, их энергия меня действительно заинтересовали.

К концу этого века я осознал: мир изменился. Резко, почти без предупреждения. Эпоха с аристократическими идеалами, медлительной галантностью, веками устоявшимися правилами рушится. На смену ей идет что-то иное – безжалостное, жадное до движения, до прогресса, до скорости.

Америка – уже не младший брат Европы. Она диктует моду, темп, манеру. И пока Старый Свет еще держится за свои привычки, свои родословные, Новый Свет переписывает все с чистого листа. Европа пока не готова это принять. Она упрямо держится за величие прошлого, традиции, титулы и тени империй.

Американцы оказались гораздо более гибкими, чем нам о них рассказывали в салонах Лондона и Эдинбурга. Они открыты к новизне – идеям, технологиям, людям. У них нет зашоренности, характерной для Европы. Я с интересом слушаю их, изучаю их взгляд на мир. В них коренится бесконечная вера в движение, в завтрашний день, в то, что все возможно, если только ты решишь, что это возможно.

Я уже получил несколько заманчивых предложений посетить Нью-Йорк. Меня звали туда – в сердце их бесшабашной, дерзкой, роскошной жизни, о которой шепотом говорят на парижских приемах как о чем-то почти фантастическом. Город роскошных особняков и миллионных состояний, где люди живут не воспоминаниями, а жадной тягой к будущему. Возможно, однажды я приму одно из этих приглашений. Почему нет? Меня ничто не держит, меня никто не ждет, и я никому ничего не должен.

Все, что у меня есть сейчас, – это воля жить. Не просто существовать, а по-настоящему жить: познавать, открывать, пробовать. И, что немаловажно, у меня есть для этого все: средства, свобода и время. А это роскошь, доступная не каждому.

Прежде чем отправиться в Америку, я намерен посетить еще несколько соседних стран. Мне хочется прикоснуться к их культуре и истории. Я стал настоящим ценителем изобразительного искусства, архитектуры, театра. Мир открылся передо мной не как поле битвы, а как бескрайняя галерея, где за каждым полотном – целая эпоха.

Иногда во мне, конечно, просыпается шотландец. Голос крови зовет меня на север. Бывают моменты, когда я мысленно переношусь в Касл Рэйвон и задаюсь вопросами: как звучат в его залах шаги других людей? что стало с библиотекой? сохранились ли портреты? Свои я, кстати, надежно спрятал, перед тем как Мак-Кензи переехали.

Соскучился ли я? Да. По своей волынке и по килту. Я носил его с юности, как каждый уважающий себя шотландец. Но с того момента, как я покинул замок, на мне всегда черные брюки и черная рубашка. Не потому, что я тоскую по облику ворона в образе человека, а потому, чтобы слиться с цветом ночи, которой я принадлежу.

Глава 16

Хозяин ночи

Из дневника Дерека Драммона

20 октября 1906 года (Нью-Йорк)

Прошло уже семь лет с тех пор, как я в последний раз касался этих страниц. Моя жизнь значительно изменилась. После прощания с Францией в ноябре 1899 года я направился в Испанию – страну страстей, белых стен и алой крови корриды. Мне хотелось окунуться во что-то новое, необычное, понять чужую культуру, вдохнуть жар другой земли. Но, пробыв там совсем недолго, я понял: горцу с севера Шотландии в этих краях не место. С приходом лета Испания стала невыносимой. Палящее солнце, невыносимый жар, окутывающий тело, как кокон, удушающая неподвижность воздуха – все это делало мое существование не просто трудным, а почти невозможным. Даже в ночные часы, когда я обретал человеческий облик, меня преследовала липкая тяжесть южной жары, и каждый вдох был испытанием.

Я быстро осознал: моя кровь не создана для этой земли. Я – дитя тумана и камня, дождя и северного ветра. Мне чужды апельсиновые рощи и выжженная охра испанских холмов. Однако с тоской и теплом вспоминая тяжелое, стальное небо над Северным морем – небо моего прошлого, моего дома, я не поехал обратно. Я продолжил свое странствие, оставив за плечами Испанию, и двинулся глубже в сердце Европы.

Год я провел в скитаниях между Германией и Швейцарией. Я изучал языки, традиции, архитектуру, изобразительное искусство. Впитывал атмосферу городов, но ни один из них не стал для меня пристанищем, ни один не позвал: «Останься».

И тогда – а было это в 1901 году – я вспомнил о людях, с которыми свела меня судьба в Париже, – энергичных, прямолинейных, полных амбиций американцах, которые предложили мне перебраться в Новый Свет, и решился. Я отправился в Нью-Йорк – город будущего, город мечты, где я хотел построить свою новую жизнь. Путь через океан мне как ворону не преодолеть, поэтому я отправился в путешествие на корабле.

И вот я здесь, в Нью-Йорке. Уже пять лет. Знакомства, завязанные в Париже, оказались неожиданно ценными, благодаря им для меня распахнулись двери местного светского общества.

Поначалу я был ошеломлен. Америка поразила меня – своим ритмом, масштабом, духом юности. Богатство здесь не наследуют – его создают. Статус не передается по крови – его зарабатывают. И чем дольше я вглядывался в этот мир, тем яснее понимал: между Европой и Америкой не просто океан, между ними – целая эпоха.

Отличие между Старым и Новым Светом выражалось буквально во всем: в темпе жизни, одежде, манерах, взглядах на мир. Даже английский здесь звучал иначе – резко, дерзко, будто и он спешил за ритмом этой земли. Мне потребовалось время, чтобы приноровиться к американскому акценту. Я вспомнил, как когда-то, будучи юношей и живя в Лондоне, с трудом отучивал себя от шотландского произношения. Годы ушли, чтобы научиться смягчать «r», выговаривать «a» в духе лордов и дипломатов. Тогда в конце концов я стал своим.

Здесь все повторилось. Только теперь в моем голосе – странная смесь: Шотландия, Англия, Америка. Удивительные аккорды трех